Логотип
Размер шрифта:
Шрифт:
Цвет:
Изображения:
05.12.2009

Чудесное: соотношение между жанром и реальностью.

В автобиографическом очерке Елены Ивановны Рерих “Сны и видения” (окончен в 1949 г.) есть один эпизод, по-видимому, не играющий существенной роли в её судьбе, однако он включён в цепь тех иноприродных событий и способностей, которые в целом составили феномен Е.И. Рерих и которые связаны с той реальностью, загадочные отблески которой ложатся на многие земные события.

Ю.Ю. Будникова

ЧУДЕСНОЕ: СООТНОШЕНИЕ МЕЖДУ ЖАНРОМ И РЕАЛЬНОСТЬЮ. 
Заметки по поводу выигрышных номеров
(опыт разбора литературоведческой статьи)

В автобиографическом очерке Елены Ивановны Рерих “Сны и видения” (окончен в 1949 г.) есть один эпизод, по-видимому, не играющий существенной роли в её судьбе, однако он включён в цепь тех иноприродных событий и способностей, которые в целом составили феномен Е.И. Рерих и которые связаны с той реальностью, загадочные отблески которой ложатся на многие земные события. Речь идёт о следующем отрывке:

«В 1901 году раннею весною она [Елена Ивановна рассказывает о себе в третьем лице. — Ю. Б.] с матерью поехали за границу. Остановились дней на десять в Париже и проехали в Ниццу, где девочка должна была проделать трёхнедельный курс лечения тёплыми солёными ваннами. После чего они собирались пожить два, три месяца в Италии. Перед отъездом мать её решила посетить Монте-Карло. Накануне этого дня девочка видит во сне старика Онорэ, всегда приготовлявшего ей солёную ванну и которому она очень симпатизировала; старичок этот говорит ей: “Мадемуазель едет завтра в Монте-Карло, так пусть испробует счастье на номерах — 1, 3, 4”. Также указал ещё какие-то комбинации, которые сейчас уже забыты.
Проснувшись, она рассказала сон матери, и та решила использовать указанные номера. Приехав в Монте-Карло, ничего не зная о правилах игры, кроме того, что нет ставки меньше пяти франков, наменяли 100 франков (сумма, ассигнованная на этот опыт). Войдя в зал и ощутив отвратительную атмосферу игорного дома, насыщенную самыми тяжёлыми эманациями, девочке захотелось бежать, но мать уговорила её остаться, и они подошли к одному из длиннейших столов, у которого происходила игра. Пробиться к самому столу не было возможности, ибо не только все места были заняты, но люди в три ряда стояли вокруг стола.
Девочка опять просила мать уйти, указывая, что они всё равно ничего не видят и даже не знают, как поступить. Стоявший около них высокий человек оказался русским и предложил им поставить, и он передаст крупье. Мать поспешила дать ему пять франков и назвала № 1. Но у девочки снова поднялось чувство отвращения, и она задержала за локоть руку передававшего деньги. Пожав плечами, он вернул ей монету, тем самым момент был упущен. Раздался голос крупье: “Rien ne va plus”? (Ставки прекращены (фр.) - Ю.Б.), окружающая публика замерла, лишь слышно было лёгкое щёлканье шарика о стенки рулетки. Щёлканье стало замедляться и остановилось, посреди гробового молчания отчетливо раздалось: “Numero Un en plein”(Всё выиграл первый номер (фр.) - Ю.Б.). Мать пришла в неописуемое волнение и, суя пять франков тому же молодому человеку, просила его поставить на следующий указанный номер 3. На этот раз девочка промолчала. Опять та же процедура, и опять голос крупье: “Numero Trois en plein” (Всё выиграл третий номер (фр.)- Ю.Б,). Это означало, что, поставив пять франков, они выигрывали 180 франков, т. е. в тридцать шесть раз больше. Следующий № 4 и все указанные комбинации прошли с тем же успехом. Но когда, использовав указанные цифры, мать попробовала поставить ещё, то проиграла. Впечатление от происшедшего было настолько сильно и окружающая публика так заинтересовалась ими, что ни мать, ни она не захотели больше оставаться в Монте-Карло и, ничего не осматривая, бросились к вокзалу и, сидя уже в вагоне с дрожащими коленями они только и повторяли: “Что же это такое? Как это могло произойти?”»
 .[1]

Наверное, всякому при прочтении этого эпизода приходит на ум, что он имеет удивительное сходство с событиями, описанными в знаменитой повести Пушкина — вершине его прозы. А имена, встречающиеся в “Пиковой даме” (1833), только убеждают в связи, которая сперва могла показаться случайной, вовлекая нас в орбиту явлений, так или иначе связанных с именами членов семьи Рерихов.
Самое важное звено в этой цепочке фактов, конечно, граф Сен-Жермен, сообщающий графине Анне Федотовне тайну трёх карт. Надо отметить и цитату из Эмануэля Сведенборга (без указания источника, скорее всего вымышленную). Вероятно, Пушкину было важно само упоминание этого известного теософамистика и духовидца. Джованни Джакомо Казанову, имя которого звучит в повести, тоже можно отнести к мистикам: в конце жизни он занимался каббалистикой и алхимией.
Интересный и содержательный анализ “Пиковой дамы” как метатекстуальной новеллы даёт В. Шмид в статье “Сен-Жермен, Казанова, Томский, Пушкин — маги рассказывания” (1997) [2] . Со всеми подробностями там выстраивается ряд “чудесных” рассказчиков. Но прежде, чем воспользоваться сделанными автором статьи наблюдениями, выскажем несколько общих соображений, объясняющих намерение написать настоящую заметку. Общеизвестно, что Пушкина всегда интересовали и волновали темы судьбы, случая, рока, закономерности, предопределения, предсказания, а также магия чисел, снов, гаданий. В “Пиковой даме” привлекают внимание не только художественные достоинства повести, но и сюжет как факт обращения к подобной теме. Пушкин тонко почувствовал, что игра (жребий), магия чисел являются ниточкой, которая связывает нас с более глобальной закономерностью (причинностью) всего происходящего, не улавливаемой на уровне разрозненных бытовых событий (следствий). Это одна из ситуаций, когда человек может почувствовать ту высшую силу, которая определяет течение жизни, а иногда вмешивается в неё.
В. Шмид приходит к следующему выводу о характере текста произведения и об отношении поэта к подобного рода феноменам: «Пушкин передаёт рассказ Томского и историю Германна, обольщая читателя и заставляя его колебаться между фантастическим и психологическим прочтениями. Читатель зачитывается новеллой Пушкина, становящегося в один ряд с ненадежными рассказчикамиавантюристами. В чём заключается тайна Сен-Жермена? Существует ли магия карт? На эти вопросы метатекстуальная новелла “Пиковая дама” ответа не даёт. На вопрос о существовании чудесного Пушкин отвечает: “Авось”. Но, без сомнения, существует цепь сомнительных в своей истине магов рассказывания, в которую Пушкин, готовый к ироническим автопортретам, включает и самого себя» [3] . Исследователь прав, замечая, что вопрос остаётся открытым, но возможно посмотреть на события повести под другим углом зрения. Факт выигрыша определённых карт имеет место? Призрак старухи является Германну? Сен-Жермен делает верное предсказание? В контексте повести ни на один из вопросов мы не можем ответить “нет”. Важнее другое: проблема поставлена. В. Шмид рассматривает того же Сен-Жермена как своего рода иллюзиониста, но Пушкин, приводя в повести устами Томского расхожую оценку толпы (“шарлатан”), вовсе не отождествляет её со своей, — а старая графиня так и вовсе находила графа почтенным, всю жизнь любила его без памяти и сердилась, когда кто-то отзывался о нём дурно?. [4] Какое отношение больше импонирует Пушкину – Томского или графини – сказать сложно, он здесь в нейтральной позиции и передаёт чужое мнение, концентрирующее два возможных варианта отношения к этой незаурядной личности, он вполне может примыкать ко второй группе, впрочем, равно как и к первой.
Обратимся теперь к изысканиям В. Шмида и проследим взаимосвязи исторических фигур, к которым отсылает метатекст повести, но при этом опять же попытаемся взглянуть на факты другими глазами и задаться вопросом: только ли как ненадежных рассказчиков объединил их Пушкин в рамках сюжета своего гениального произведения.
«О Сен-Жермене шли по всей Европе разные слухи, которые делали его воплощением многих тайных учений и искусств XVIII в. <…> С Сен-Жерменом ассоциировался у современников Пушкина и другой авантюрист XVIII в. — Джузеппе Бальзамо <…>, известный под именем графа Александра Калиостро (1743—1795). Калиостро был мистик, чародей-шарлатан, утверждавший, как и Сен-Жермен, что он владеет философским камнем. <…> В <…> жизнеописании Калиостро имеется рассказ о том, как он безошибочно предсказал пять “нумеров” для лотерейной игры. Этот рассказ Л.П. Гроссман даже считает основой рассказа о тайне графини. <…> Мотив отгадывания выигрышных карт связывает с загадочными персонажами новеллы ещё одну личность эпохи, которая эксплицитно обозначается в другом месте текста. Это шведский учёный и теософ-мистик Эмануэль Сведенборг (1688—1772), которому приписан тривиальный по своему содержанию эпиграф пятой главы “Пиковой дамы”, на самом деле не засвидетельствованный как отрывок из его записок…»?. [5] «Сен-Жермен связан со Сведенборгом тем, что продолжал кристаллографические исследования последнего. Этот факт, должно быть, был известен Пушкину. Во-вторых, в романе “Арвед Гюлленштерна” немецкого писателя Ф. К. ван дер Фельде фигурирует таинственный, одарённый сверхъестественными способностями Сведенборг, предсказывающий играющему в фараон герою выигрышные карты. Пушкин ссылается на это произведение в рукописях “Евгения Онегина” и упоминает его автора в другом месте [6] . В третьих, Сведенборг был образцом для Германна, который, записывая своё видение мёртвой графини, предстаёт как так называемый пишущий духовидец, второй Сведенборг. Сведенборг начал как естественник, был, как и Германн, военным инженером и стал видящим духов мистиком»?.
Для полноты картины хотелось бы ещё добавить, что и граф Сен-Жермен, как утверждают современники, вызывал по их просьбе духов умерших людей, в которых очевидцы узнавали своих знакомых.
Анализируя приёмы и фактически определяя цель повести, В. Шмид замечает, что она отсылает читателя к разным дискурсам и жанрам эпохи (например, анекдот, сплетня, народное гадание, дискурс карточной игры, сентиментальная литература и т. д.), а Германн пал жертвой незнания правил игры, по которым каждый текст (дискурс, жанр) имеет свою семантику, онтологию, фикцию. Он воспринял “возможное чудесное” — фантастический текст ненадёжного мага-рассказчика Томского — как непременную реальность. «Но гадание, магия, кабалистика и волшебство не подчиняются “непреклонности желаний” инженера Германна. Герой наказывается за неправильное обращение с волшебными дискурсами именно тем, что их магия подтверждается» [7] .
А может быть, не только “волшебными дискурсами”, но и “волшебной реальностью” наказывается расчётливый немец, бессердечный по отношению к Лизе? («Вы чудовище!» [8] ) Недаром графиня не эксплуатировала полученное ею тайное знание и лишь однажды помогла игроку Чаплицкому из жалости (Снова напрашивается сравнение с Сен-Жерменом: «Многие авторы пишут о его абсолютном бескорыстии и уверяют, что он был чуть ли не единственным при дворе, кто никогда не добивался милости короля, не домогался должностей...» (Мура Ж., Луве П., 1999. С. 96) И это при огромном влиянии на Людовика XV, засвидетельствованном современниками и создавшем графу много врагов и клеветников!) . Бескорыстие — вот условие обладания чудесными силами. Этому же учат волшебные сказки.
Все вопросы остаются открытыми, сама ткань произведения с некоторой недоговорённостью и большим количеством скрытых внутритекстовых отсылок обусловливает это, вызывая некое метафизическое беспокойство, чтобы свободнее работало воображение и внутренний опыт читателя. Текст Пушкина двоится в нашем восприятии между ratio (мистификацией) и мистикой, как двойственно наше впечатление от прославленных (иногда приписываемых графу) высказываний Сен-Жермена о его древнем возрасте, создании жизненного эликсира, участии в событиях разных эпох и народов, обладании философским камнем и т. д. Но от этой оправданной двойственности, соответствующей неполноте наших знаний , Шмид делает решительный шаг в сторону, прямо называя рассказы графа небылицами. Однако это утверждение, на котором он строит свою концепцию, Шмид подкрепляет не данными личного опыта (естественно!), а примерами из “Мемуаров” Казановы. Утверждая же со слов «ненадёжного рассказчикаавантюриста» Казановы, что Сен-Жермен был лгуном и фанфароном [9] , Шмид сам попадает в ловушку, подобно Германну, доверившемуся рассказу Томского [10] . Слишком легковесна убедительность доказательств, приводимых со слов ещё одного мага рассказывания, все сведения которого тоже, может быть, “враньё или иллюзия”. Шмид сам оговаривается (о Сен-Жермене, но ведь и для других этот закон действует): «Очевидное и наглое враньё оправдывается искусством занимать позицию “внутринаходимости” относительно прошедших событий и их протагонистов, превращать прошлое в настоящее, в чём и заключается чудо рассказывания». [11] То есть всё возвращается снова и снова к мастерству повествователя и к условности жанра. А также к недостоверности источников. И в этом круге (замкнутом, порочном!) запутывается как читатель, так и исследователь.
Однако создаётся впечатление, что чудесное в “Пиковой даме” никак не желает оставаться внутри искусственно (и искусно) созданной реальности и стилистики художественного произведения, но пускает корни в окружающий мир (или же произрастает из него).
Наконец, мы имеем ещё один текст и нового рассказчика, условного лишь в той мере, в какой условно всякое слово (знак) по отношению к передаваемой действительности, и свидетельства Е.И. Рерих – сны и видения (!) – в значительной мере “уплотняют” волшебную почву ненадёжных рассказов.

Сен-Жермен. Гравюра XIX в.

[1] Рерих Е.И., 1993. С. 35 36.
[2] Шмид В. Сен-Жермен, Казанова, Томский, Пушкин — маги рассказывания. // ARS FILOLOGIAE. СПб., 1997.
[3] Там же. С. 44.
[4] Очень приблизительно мы могли бы отождествить позицию Томского с отношением к Сен-Жермену его известного недоброжелателя Казановы, а позицию старой графини с мнением многочисленных европейских мемуаристов, о кото-рых пишут в своей книге фр. авторы Ж. Мура и П. Луве: «Что больше всего удивляет в истории Сен-Жермена — это единодушие, с каким все признавали и исступлённо восхваляли его способности. Читая мемуары французов, в которых при описании графа звучат почти одни и те же восторженные эпитеты, вдруг задаешься вопросом, а не сговорились ли их авторы, желая представить Сен-Жермена потомкам в таинственном свете. Но ещё больше поражаешься, когда обнаруживаешь те же выражения у авторов других стран. Оказывается, и в Гер-мании, и в Италии, и в Англии Сен-Жермен вызывал точно такое же изумление, что и во Франции» (Мура Ж., Луве П., 1999. С. 102). Кстати, некоторые из упо-минаемых мемуаров, например м м де Жанлис или м м д’Адемар (именно из дневника м м д’Адемар исходит знаменитая история о предостережении Сен-Жермена, сделанном Марии-Антуанетте и королю накануне революции), были очень популярны в России XIX в. 
[5] Вот этот эпиграф: «В эту ночь явилась ко мне покойница баронесса фон В***. Она была вся в белом и сказала мне: “Здравствуйте, господин советник!” (Шве-денборг)». См.: Пиковая дама. 1833. // Пушкин А.С., 1985 86. Т. III. С. 206. 
[6] Пушкин А.С., 1937 49. Т. XI. С. 363.
[7] ARS FILOLOGIAE. СПб., 1997. С. 39—41. — Здесь в тексте сноска: «В своей биографии К.Р. Зигестед, не называя источника, рассказывает анекдот о посе-щении Сведенборга покойной родственницей <…>: “Сведенборг говорит, что он беседовал с ней через три дня после того, как она умерла…”».
[8]ARS FILOLOGIAE. СПб., 1997. С. 38.
[9]Пиковая дама. 1833. // Пушкин А.С., 1985 86. Т. III. С. 205.
[10]Цитировавшаяся книга фр. авторов во многом восполняет эти пробелы.
[11]ARS FILOLOGIAE. СПб., 1997. С. 44.

Eye просмотров: 129