Логотип
Размер шрифта:
Шрифт:
Цвет:
Изображения:
05.12.2009

Рерих и пушкиниана Римского-Корсакова

РЕРИХ И ПУШКИНИАНА РИМСКОГО-КОРСАКОВА

…Вы правы, для юбилея Римского-Корсакова нужно что-то хорошее сделать. 
Мы всегда были и с ним самим, и со всею семьёю в добрых отношениях. 
С ним и со Стасовым я ездил в Москву к Льву Толстому. 
Эскизов к его операм у меня много: “Снегурочка” для Питера, для Парижа, для Чикаго;
“Псковитянка” (Париж, у Дягилева); “Царь Салтан” (Лондон); “Сеча при Керженце” (Дягилев)…

Н.К. Рерих. Письмо американским сотрудникам. 7 апреля 1944

Тема “Н.А. Римский-Корсаков и Н.К. Рерих” закономерно привлекает внимание исследователей. В опубликованных за последнее время работах события творческой жизни двух великих творцов интересно переплелись. Несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте — во взлядах на жизнь, на прошлое, настоящее и будущее нашей культуры, наконец, на самоё творчество все авторы отмечают удивительную близость Римского-Корсакова и Рериха. Они оба тянулись к истинным ценностям, находя их в природе, в русской старине, в истории, в фольклоре, в философии, в литературе. Нет конца этим параллелям, ассоциациям, сопоставлениям.

Отметим два важнейших объединяющих факта. Рериху выпала миссия стать художником первых постановок Римского-Корсакова на Западе и он первый заговорил о его операх на индийских сценах. Для нашей темы немаловажно напомнить, что Рериху также принадлежит одна из первых публикаций о Пушкине в индийской литературе.

Поиски ноуменального, «непроявленной красоты», «Потерянного слова» с детства занимали все творческие силы Н.К. Рериха, художника-символиста, космиста. «Следует очень внимательно относиться к символам. — сказано в Учении Живой Этики, опубликованном семьёй Рерихов в 1920-30-х гг. — Они, как сокровенные иероглифы, хранят сущность великого Мироздания». Художественное, литературное и научное наследие Рерихов насыщенно многими великими и малыми символами, отражающими реальность космических и нравственных законов. Примечательно, что познание этих законов, распространение правильных представлений о них были предметами многолетних занятий отца композитора  Андрея Петровича Римского-Корсакова  (1784—1862). Конечно, это не могло не повлиять на сына, так или иначе сказалось на всём укладе воспитания юного Ники. Будучи идейным сторонником философии масонства, Андрей Петрович многие годы занимался «работой над диким камнем», т. е. самопознанием и самоусовершенствованием, являющимися важнейшими в высоконравственном Учении масонов, именовавших себя строителями духовного храма премудрости в сердцах человеческих. В своих беседах в масонских ложах Андрей Петрович затрагивал такие темы как: чёрная храмина[1] , масонские акты, душевное состояние ищущего истины, превосходство человека над другими тварями, о смерти, о человеке, натуре и Боге, о ежедневном обвинении своей совести и другие. В одном из писем А.Д. Комовскому, написанном уже на склоне лет в 1848 г., Андрей Петрович вспоминал: «…Я был взыскан советами и наставлениями нескольких богобоязненных мужей, которые приучили меня заниматься исследованием вопросов: Что такое человек? Откуда? Где и куда он? И какие его отношения к ближнему?» Эти же вопросы составили основу сотен страниц рериховской Живой Этики, опубликованной спустя век. Самый беглые сопоставления не оставляют сомнений в том, что многие устремления Андрея Петровича, его единомышленников, современников А.С. Пушкина, да и самого великого поэта, поддерживались из того же Источника, откуда произошли и все рериховские прозрения, пронизавшие его художественное и историко-культурное наследие. Создаётся впечатление, что, быть может, те же «богобоязненные мужи» помогали и Рерихам в их заботах о судьбах отечественной культуры, в их поисках прародины человечества, в их эпохальных Центрально-азиатских экспедициях, в их обращениях к миллионам людей, ищущих Истину…

Подводя как бы итог своего жизненного пути, Андрей Петрович Римский-Корсаков писал: «Я не нахожу в себе иного, как веры, что материалы, у меня имеющиеся, суть струи истинного источника… Чувствую, что сохраняется неизменным во мне верность и преданность Ордену, которого преподанному мне учению обязан всем тем, что удалось разуметь о требованиях от меня премудрого правосудного и милосердного Бога».

Думается, поэтому так высоко ценили Рерихи русское масонство конца XVII — начала XVIII вв. О нём они оставили ряд высказываний в письмах и публикациях. С почитанием они отмечали полководца генераллиссумуса А.В. Суворова (1730—1800), генерал-фельдмаршала, дипломата князя Н.В. Репнина (1734—1801), дипломата, просветителя, организатора типографий и библиотек Н.И. Новикова (1744—1818), его сподвижника публициста И.В. Лопухина (1756—1816), посла во Франции князя А.Б. Куракина (1752—1818), писателя, историка Н.М. Карамзина (1766—1826), автора плана либеральных преобразований России, административного реформатора Сибири графа М.М. Сперанского (1772—1839), писателя, дипломата А.С. Грибоедова (1790 или 1795? — 1829), поэта А.С. Пушкина (1799—1837) и других деятелей масонства. Были среди видных масонов и предки Рерихов. Дед Николая Константиновича  Фёдор Иванович (Фридрих Иоганнес) Рерих будущему художнику, ещё мальчику разрешал «потрогать масонские знаки», но не давал их надевать.  Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (1745—1813) — Светлейший князь Смоленский, прославленный русский полководец, главнокомандующий русскими войсками в войне с Наполеоном, известный масон (степень — «зеленеющий лавр») является двоюродным прадедом Елены Ивановны Рерих, жены художника.

Когда в 1920-30-х гг. в русской эмигрантской печати стали появляться скользские статейки о так называемом “масонском деле”, “жидо-масонском заговоре”, Е.И. Рерих с присущей ей определённостью написала в одном из своих философских писем: «…Это не новость, ибо это все та же старая излюбленная формула тупого и злобного невежества. В средние века всё свет-несущее клеймилось сатанинскою печатью, ныне же клеймо это изменило своё название и только. Подобные обвинения, также и титулы шарлатана и шпиона выдавались и ещё выдаются всем лучшим умам и великим труженикам на общее благо. Велик синодик носителей знания, погибших от рук невежества! В своё время этими почётными титулами были награждены и великий Парацельс, и граф Сен-Жермен, и наша соотечественница Е.П. Блаватская, а теперь нашлись люди, которые наклеили ярлык предателей родины на таких великих патриотов, как Суворов, Голенищев-Кутузов, светлейший князь Смоленский, Новиков, Лопухин, князь Репнин, Карамзин, князь Куракин, Сперанский, Пушкин и Грибоедов и др., и всё это потому, что эти люди присоединились тогда к высоко просветительному движению, называемому масонством! Уберите эти умы из жизни русской культуры, и что останется!»

Многие из вышеназванных деятелей когда-то, задолго до рождения Н.А. Римского-Корсакова, составляли круг общения и интересов его отца. По сообщению И.П. Мордвинова, опубликованном в “Русском Архиве” за 1916 г., в 1811 г. Андрей Петрович был посвящён в масоны в ложе Елизаветы к Добродетели. Высокие нравственные качества в сочетании с незаурядными ораторскими способностями весьма скоро выделили его из рядов масонских братьев. С 20 октября 1819 г. он стал мастером стула (председателем) ложи Трёх Добродетелей. Орденское имя его — Рыцарь Пчелы. Девиз: «Труд лучше всего соединяет». В течение десяти лет Андрей Петрович напряжённо работал в масонских ложах и, наравне с И.М. Евреиновым и П.С. Кайсаровым, считался выдающимся проповедником масонства. В капитуле Феникса, в этом своеобразном союзе русских лож, состоящих из наиболее образованных, духовно одарённых представителей дворянства, Андрей Петрович наравне с Виельгорским и Ланским, являлся передовой силой и ярким выразителем национального направления [2] .

В семейном архиве Римским-Корсаковых в Санкт-Петербурге хранятся принадлежавшие Андрею Петровичу масонские документы. Прежде всего это диплом-свидетельство о посвящении одного из братьев с его подписью и сургучной печатью одной из лож, а также символичная космогоническая схема, рассматривая которую нельзя не вспомнить соответствующие ей фрагменты книг Е.П. Блаватской или, например, следующие высказывания из Учения Живой Этики: «На некоторых символах видны две спирали, насколько можно по одной подняться, настолько же можно спуститься по другой. Пусть помнят те, кто не прочь изречь: “Мы уже постигли”»; «Символика древнейшей мудрости основана на сличении Макрокосма с Микрокосмом»; «Понятие символа ни что другое, как напоминание о знаке»; «Много обдуманных символов осталось для нашего понимания. Изучение символов даст понятие о глубине древнего мышления»; «Символы, как знамёна, к которым могут сойтись воины, чтобы узнать приказ. Потеря Знамени считалась поражением войска. Также пренебрежение к символам может лишить постижения, невыразимого словами. Кроме того, символ есть запоминание целого Учения. Сокровенность символа есть как бы напряжение энергии».

Сохранились в семейном архиве Римских-Корсаковых и другие редчайшие реликвии из библиотеки Андрея Петровича: книга Иоанна Масона, изданная в 1786 г. в типографии Московского университета упомянутым выше Н.И. Новиковым, и рукописная тетрадь “Советы, врачующие мои недостатки в нравственном образовании”, составленная по системе очень близкой к Живой Этике, выдвигающей нравственность не как отвлечённое понятие, а как космический закон. Кроме этого, у старшего Римского-Корсакова всегда была под рукой тетрадь, озаглавленная “Избранные стихотворения Александра Пушкина”, в которую он вписал более двадцати стихотворений, сцену в келье у Пимена из “Бориса Годунова” и вложил стихи других поэтов. Последний факт для темы нашей статьи особенно важен. Очевидно, что без этой и подобных ей тетрадей многие художественные идеи пушкинской поры не запали бы так глубоко в душу юного Ники.

Прочную связь мировосприятия Римского-Корсакова с художественным наследием начала XIX в. можно проиллюстрировать случаем, записанным по памяти его учеником М.Ф. Гнесиным. Однажды на уроке Николай Андреевич сказал, обращаясь ко всем ученикам в классе: «Вот вы этого уже не застали… А в ранние мои годы ещё не кончилась, можно сказать, мода на благородных разбойников. Случается с человеком какая-нибудь беда, или придётся ему пережить, скажем, серьёзную обиду, он тотчас же порывает с близкими, уходит из круга, с которым был связан, выходит на большую дорогу и становится разбойником… И все ему страшно сочувствуют». И далее Римский-Корсаков отметил, что “Дубровский” Пушкина связан с этой же традицией.

В книге Н.К. Рериха “Химават”, впервые изданной в Индии на английском языке в 1946 г., имеются такие строки: «Как и подобает каждому великому человеку, Пушкин мучительно страдал от несправедливости своих современников. Великий поэт был гоним‚ и долго висела над ним угроза злых подозрений. И это неизбежно: без факелов дикарей невозможны великие достижения. Благодаря своему всевмещающему сердцу Пушкин принимал все прогрессивные движения, был другом свободомыслия. Мы видим его среди декабристов. Мы видим Пушкина‑масона, ведь к этому обществу принадлежали все знаменитые мыслители России. Поэт повсюду искал правду…»

Эти слова о Пушкине глубоко созвучны высоконравственной атмосфере дома Римских-Корсаковых в Тихвине того периода, когда в нём росли будущие выдающийся мореплаватель Воин и великий композитор Николай. Любовь к великому поэту в семье Римских-Корсаковых началась с его современника-единомышленника Андрея Петровича, так же, как и поэт, гонимого в провинциальное затворничество, так же, как и поэт, подозреваемого в неблагонамеренности и сочувствии вольнодумцам-декабристам… Последнее сравнение не столько биографическое, сколько идейное. Как близка Андрею Петровичу и его единомышленникам восьмая строфа из 2‑й главы “Евгения Онегина”:

Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна;
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждёт она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его принять оковы,
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника;
Что есть избранные судьбами
Людей священные друзья,
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.

Спустя годы та же любовь к Пушкину вдохновила Н.А. Римского-Корсакова масштабно пополнить музыкальную пушкиниану своими гениальными сочинениями. Упомянутые книги и тетради отца, конечно же, не раз побывали в руках композитора — и в юности, и в зрелом творческом возрасте. Как видим, они ведут к сокровенным истокам темы “Рерих и пушкиниана Римского-Корсакова”.

Имел ли в своём распоряжении Рерих в начале жизненного пути материалы, подобные тем, которые получил в наследство от отца Николай Андреевич? На этот вопрос следует ответить положительно. Были ли в этих материалах документы, имеющие непосредственное отношение к А.С. Пушкину? И вновь положительный ответ. Не касаясь всего комплекса имеющихся фактов, здесь мы затронем только один пример, оказавшийся в поле зрения Николая Андреевича и его семьи.

Город Бологое с окрестностями — важнейший пункт на символической карте “Держава Рерихов” — при ближайшем рассмотрении оказался принадлежащим и картам “Держава Пушкина” и “Держава Римского-Корсакова”.

Как указывает музыковед А.И. Кандинский, в опере “Сказка о царе Салтане” нет преобладания какого-либо одного фольклорного пласта, но, напротив, обращает на себя внимание пестрота использованных народных и бытовых жанров. И одна из многих народных тем, претворённых в стилистике духовного стиха, происходит из Бологое. Это суровая тема Корабельщиков (купцов) “Благодарствуй, царь Салтан” из 2-й картины III акта. По свидетельству В.В. Ястребцева, записанному 21 ноября 1900 г., «эту песню слышал Степан Степанович Митусов в Тверской губернии, невдалеке от станции Бологое; её пели нищие на слова “Я стремлюсь к тому чертогу” и “Я поставлю к Богу свечку”. Приехав гостить в Вечашу, Митусов не раз, в виде шутки, напевал эту песенку, она понравилась Николаю Андреевичу, и он взял её в оперу для характеристики купцов».

Как уже не раз отмечалось в литературе, для Рерихов «вечно поющий»  С.С. Митусов  (1878—1942) «всегда был живым звеном с музыкальным миром» и прежде всего с миром Римских-Корсаковых, в доме которых он бывал чуть ли не ежедневно в течение 12‑13‑ти лет до самой смерти композитора, да и после постоянно наведывался к своим друзьям. По признанию Митусова, именно в кругу Римского-Корсакова он получил хорошее разностороннее музыкальное образование. Степан Степанович был счастлив, что во многом благодаря ему познакомились будущие супруги Рерихи. Случилось это опять-таки в Бологом — сто лет назад, в ту пору, когда его двоюродная сестра Елена Ивановна Шапошникова (с 1901 — Рерих) гостила в имении его отчима князя  Павла Арсеньевича Путятина  (1844—1919).

В имении князя всегда радушно встречали гостей. Кто только не побывал в главном доме, где располагался историко-культурный музей Путятиных, и во флигеле Митусовых. Рерихи и Римские-Корсаковы не были исключением. Старший сын композитора Михаил Николаевич несколько лет снимал в Бологом дачу и мог встречаться с Рерихами, гостившими в 1900‑е гг. в имении князя регулярно. Другой сын Владимир Николаевич, закадычный друг Митусова, однажды приехал к нему на несколько дней — поохотиться и осмотреть окрестные виды: заповедные леса, таинственные озёра, живописные холмы, кое-где украшенные часовнями и церквушками. Случилось это в начале января 1901 г.

В семейной переписке Римских-Корсаковых бологовским приключениям Владимира Николаевича посвящены сразу 6 писем [3] . Непосредственно Николай Андреевич получил подробное описание жальника на холме при деревне Подлипье, на берегу озера Глубочиха, который мог бы раскопать князь Путятин, но не захотел этого делать, «так как тут же стоит часовня и поэтому земля эта святая, а святую землю нельзя трогать». «Этот холм замечателен не только могилами, — писал своему отцу Владимир, — но и своей красотой. На нём удивительно красиво расположены: одна сосна довольно зелёная, затем несколько тёмных елей, в некоторых местах с сединой, от покрывающего их инея. Ели перемешаны с совсем седыми плакучими берёзами. Тёмные с проседью ели, могилы, часовня и покрывающий всё это снег придают этому холму какой-то суровый характер, особенно когда этот холм выделяется на фоне свинцового тяжёлого неба. Летом, говорит Степан Степанович, выглядит совсем иначе и тоже замечательно красиво». В другом письме из Бологое Владимир писал: «Дорогой папочка, только что вернулись с прогулки. Ездили в санях на паре довольно далеко через всё озеро. Между прочим, видели дачу, где жил Миша летом. Во все стороны дивные виды. Замечательная красота! Приехали мы в некое местечко, называемое Починок; там вылезли из саней и довольно долго гуляли по лесу». И так далее с прибавлением описания охоты, катания, обеда и других происшествий в гостеприимном имении.

Все описанные места были хорошо знакомы Рериху. В местности Глубочихи ещё в 1899 г. он произвёл археологические исследования. Жальник при деревне Подлипье он даже зарисовал. В отчётной статье он назвал его «интересным» и тоже отметил, что раскопка его «не могла состояться, так как посреди его стоит почитаемая местными крестьянами часовня, и сам он считается старым кладбищем». Рериху понравился внешний вид жальника, по его словам «очень характерный», устройство жальника он подробно описал.

Кроме рассказов об охотах и прогулках, Владимир привёз отцу из Бологое и нечто иное, а именно сведения о культурных сокровищах, с которыми он мог там соприкоснуться. Впрочем, о них наверное рассказывал и сам Митусов, не мог не рассказывать, ибо именно в доме Римских-Корсаковых на Загородном, 28 приглашал друга в неблизкую для зимы поездку. То же относится и к Рериху, которого бологовские сокровища привлекали ещё с весны 1897 г., когда он познакомился с князем П.А. Путятиным на одном из заседаний Императорского Русского Археологического общества.

Что же “пушкинского” было в Бологое на рубеже XIX‑XX вв.? Если коротко — это память о поэте и его рукописи. Автографы Пушкина хранились в замечательном кабинете князя П.А. Путятина, о котором современники оставили восторженные свидетельства. Уже в 1878 г. историограф А.Н. Виноградов назвал этот кабинет музеем, а Рерих 26 августа 1900 г. многозначительно обмолвился в письме будущей жене: «Вспоминаю вечера у князя в кабинете…». К сожалению, почти все культурные сокровища кабинета-музея погибли в июле 1917 г., и об этом Рерих с горечью сообщил А.Н. Бенуа: «В Бологом у старика Путятина сгорел старый дом. Часть мебели вынесли, но наслоения времени погибли…».

Именно «наслоения времени», и более всего времени Пушкина и его друзей-приятелей. Сам князь Путятин был живым звеном с пушкинской эпохой и её духовным наследием, ибо воспитание и “образ мыслей” получил в кругу своего дяди князя Дмитрия Алексеевича Эристова (1797—1858), верного друга Пушкина и многих его товарищей. Как вспоминал А. Фелькнер, поэт «из товарищей своих по царскосельскому лицею особенно любил князя Дмитрия Алексеевича Эристова, неистощимое остроумие которого всегда благотворно влияло на расположение его духа, то возбуждая в нём порывы шумной весёлости, то желание в свою очередь бросать насмешки в огород князя». А вот что писал о своём дяде князь Путятин: «Сколько помнится, первый толчёк знания произвёл на меня кружок покойного дяди моего, князя Дмитрия Алексеевича Эристова… Кружок его друзей состоял преимущественно из современных Пушкину лицеистов…» И далее названы: канцлер, светлейший князь А.М. Горчаков, министр юстиции Д.Н. Замятин, сенатор Б.К. Данзас, секундант Пушкина К.К. Данзас, сенатор Ф.Ф. Матюшкин, граф М.А. Корф, художник В.П. Лангер, брат Пушкина Лев, Рыкачёв, Манзей, Абаза и многие другие. «Товарищи князя у него часто собирались и во время вечеринок вспоминали о Пушкине, бароне Дельвиге, Брюллове, Глинке и проч.».

В наследии поэта имя князя Эристова упоминается не раз. Вот только один пример — строки из Михайловского в письме барону А.А. Дельвигу (октябрь 1825): «…Вот тебе, душа моя, приращение к куплетам Эристова. Поцелуй его от меня в лоб. Я помню его отроком, вырвавшимся из-под полоцких езуитов. Благословляю его во имя Феба и св. Бобония безносого».

Остатки великолепной бологовской усадьбы “Высокое”, принадлежавшей князю Эристову, сохранились до наших дней (ныне Бологое-2). Здесь князь умер и был похоронен у Троицкой церкви. На рубеже веков усадьба уже принадлежала сыну князя П.А. Путятина Михаилу. Здесь Рерих тоже часто бывал, особенно в 1904‑1905 гг., в период совместных с князем Михаилом Павловичем археологических поездок по окрестным озёрам, богатых неолитическими памятниками.

Ещё одним “пушкинским” местом в Бологое является ныне запущенная дача “Заимка”, построенная адмиралом Российского флота  Фёдором Фёдоровичем Матюшкиным (1799—1872), хранителем лицейских бумаг и традиций. В ней и в имении “Высокое” он прожил последние 12 лет жизни. Пушкин до конца дней своих сохранял с ним близкие дружеские отношения, посвятил ему несколько стихотворений. Вот строки, обращённые к Матюшкину:

…Счастливый путь! С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя!

По совету Пушкина Фёдор Фёдорович во время кругосветных плаваний вёл путевой дневник, который потом был опубликован. По свидетельствам современников, в бытность в Бологое Матюшкин был большой любитель охоты, днями пропадал со своим старым матросом Андреем Романовым в окрестностях “Заимки”, “Высокого” и уже упоминавшегося выше Подлипья.

Судьба и имя ещё одного близкого друга Пушкина связана с Бологое. Это декабрист  Иван Иванович Пущин  (1798—1859), автор бесценных “Записок о Пушкине”, называемый друзьями “Рыцарем Правды”. Это ему Пушкин посвятил бессмертные строки: “Мой первый друг, мой друг бесценный!” (1826). В домовой церкви усадьбы “Высокое” 22 мая 1857 г. состоялось тайное венчание Пущина и  Наталии Дмитриевны Фонвизиной  (1805—1869), вдовы декабриста М.А. Фонвизина. Свидетелями были лицейские друзья Матюшкин и князь Эристов…

Конечно, памятью об этих людях на рубеже XIX‑XX вв. буквально дышали стены бологовских усадеб. Рерихи и Римские-Корсаковы восхищались красотой этих мест так же, как и лицейские друзья Пушкина. Они прикасались к творческому наследию поэта через его рукописи, бережно хранимые в бологовском путятинском музее. Из бологовско-валдайских краёв в пушкиниану Н.А. Римского-Корсакова залетела суровая песня нищих, напетая Митусовым, ближайшим родственником и сотрудником Рерихов.

Князь Павел Арсеньевич Путятин был не только живым звеном с пушкинским кругом, но и идейным продолжателем его духовных заветов. О том, что его духовно питали идеи масонства и родственных ему Учений, ясно хотя бы из следующих фрагментов его неопубликованного сочинения “Из области Астрономической Археологии. Изображения созвездия Большой Медведицы на каменной точилке каменного периода России” (закончено 19 марта 1886 г.). Несомненно Рериху были известны эти мысли, столь созвучные сокровенным записям Андрея Петровича Римского-Корсакова:

«Науки в последнее время достигли многого, но это куплено ценою страданий; в прежнее время их напрасно и усиленно преследовали; причиной подобного гнёта было невежество известной среды с её научной нетерпимостью. Учёные вследствие этого должны были герметически закупориваться в герметические науки, через что большинство заблуждений тем усиленнее держались известной среды, чем замкнутее была среда, отчего анализ разума для людей правды делался почти невозможным. […]
Велика та страна, которая укрепляясь прогрессивно наукой, поддерживает своих труженников от грубой среды. Пожалуй, не мало приносят пользы и единичные, общедоступные, вне педантизма, известные учёные разных стран, которые во имя науки деляться своим знанием на пользу всего человечества. […]

Фаза давлений относительно Археологии в нынешний век совсем ослабла. Религиозные воззрения, одно время затемнённые, начали приходить к своей первобытной чистоте. Люди поняли, что космогонические истины нигде так ясно не выражаются, изучение природы нигде так не поддерживается, как в основных книгах наших верований, и что истинная религия никогда не была против практического изучения сил природы. Прежняя нетерпимость, перешедшая было в фарисеев науки, сгладилась. Педантические взгляды, зависть к идее и к новым отраслям знаний, поддерживаемые клеветой и всякой ложью, притупили своё жало. Желание людей, слабых умом, повредить прогрессу подпольными интригами составляет теперь исключение. Словом, настало время, когда мы, взаимновспомоществуемые, смело можем идти по стезям мира и света, изучать всё, что есть нерешённого и неизвестного в живой всеобщей науке человеческой культуры» [4] .

Не будет преувеличенным утверждение, что такой «живой всеобщей наукой человеческой культуры» в XX веке стала рериховская Живая Этика, опубликованная в 14 томах.

Несмотря на незначительность сохранившихся упоминаний имени Н.К. Рериха в текстах Н.А. Римского-Корсакова, по ним мы можем судить о том, что композитору были хорошо знакомы первые шаги художника в искусстве. В его присутствии Рерих демонстрировал графу Л.Н. Толстому фотографию своего уже прославленного “Гонца” (1897). Римский-Корсаков слышал наказ, данный великим писателем молодому художнику: «Случалось ли в лодке переезжать быстроходную реку? Надо всегда править выше того места, куда вам нужно, иначе снесёт. Так и в области нравственных требований: надо рулить всегда выше — жизнь всё равно снесёт. Пусть ваш гонец очень высоко руль держит, тогда доплывёт»5.

В марте 1908 г. Римский-Корсаков узнал о премьере “Снегурочки” в парижской “Opera Comique” в предполагаемых декорациях Рериха и писал об этом С.И. Мамонтову* [6] . Савва Иванович, приглашённый композитором присмотреть за этой постановкой, вполне благосклонно отнёсся к замене своего любимца художника-постановщика В.М. Васнецова на Рериха, о чём сообщил Римскому-Корсакову: «это недурно». С этой работы началась рериховская “корсаковиана”. Около 300 эскизов и рисунков к 6‑ти операм — целую картинную галерею — создал Рерих в 1908‑1922 гг.7 Его произведения помогают войти в творчество Римского-Корсакова как во всемирный Храм Духа, поражающий своей стройной гармонией и вдохновительными образами Прекрасного.

Для Рериха Римский-Корсаков стал одним из “учителей жизни”, и об этом Рерих оставил массу замечательных высказываний. Не менее 60‑ти очерков, писем, воспоминаний и “листов дневника” художника, появлявшихся в печати начиная с 1898 г., содержат сведения о Николае Андреевиче, о его окружении и о постановках его опер, причём не только в России, но и на Западе. Для исследователей наследия Римского-Корсакова эти материалы ценны ещё и тем, что в них художник даёт общую оценку его творчества в контексте мировой культуры, характеристику отдельных произведений и декораций, выполненных как самим художником, так и его коллегами по художественному цеху.
Отметим из всего высказанного Рерихом то, что касается музыкальной пушкинианы Римского-Корсакова.

Единственная “пушкинская” опера композитора, над которой работал Рерих, это “Сказка о царе Салтане” (либретто В.И. Бельского).Декорации готовились в 1919 г. в Лондоне при поддержке сэра Томаса Бичема, но, к сожалению, сценического воплощения так и не получили. «“Салтана” мне хотелось дать в индийской гамме, — вспоминал Рерих в 1940 г. — Сама сказка имеет восточную канву, а, кроме того, в то время мы уже мечтали об отъезде в Индию. Бичем и Дягилев очень хвалили эскизы к “Салтану” и только банкротство Бичема помешало этой постановке в “Ковент Гарден”».

В монографии Е.П. Яковлевой о театрально-декорационном искусстве Рериха (1996) перечислены 34 эскиза к “Сказке о царе Салтане” — декорации и костюмы. Среди них: “Город Леденец”“Дворец в Леденце”“Ворота Тмутаракани”“Галера Гвидона”“Хижина”“Лесистый берег”“Море”“Царица”“Боярин и боярыня”“Жена боярина”“Бабариха”“Ткачиха с Поварихой”“Две крестьянские девушки”“Воин в оранжевом кафтане”“Знаменосец”“Гусляр”“Музыканты”. Несколько эскизов ныне представлены на передвижной выставке компьютерных копий “Театрально-декорационное искусство Н.К. Рериха в собраниях США”, подготовленной специалистами МОО “Центр Духовной Культуры”. Это “Берег Леденец”“Леденец”“Тмутаракань”“Боярин”“Боярыня в красном”“Звездочёт”“Парень с рогом” и другие. Символично, что выставка уже была открыта в 1996-2000 гг. в 2 музеях Пушкина (СПб., р. Мойка, 12 и Пушкинские Горы, Михайловское) и в 2 музеях Римского-Корсакова (Тихвин и Любенск‑Вечаша). Оригиналы всех представленных эскизов к “Салтану” находятся в США: в Музее искусств Макней (Сан-Антонио), в собрании Кумминга (Лос-Анжелес), в собрании Лансбери (Нью-Йорк) и в неизвестных частных коллекциях. Вольно или невольно, они продолжают начатое Рерихом дело пропаганды русской культуры, в данном случае — творчества Пушкина и Римского-Корсакова. А их российские собратья-копии объехали уже несколько десятков городов и посёлков в самых отдалённых уголках нашей страны и мира. Поистине, в общечеловеческом масштабе сбываются слова Николая Константиновича, обращённые к Индии накануне столетнего юбилея композитора: «Нужно, нужно и здесь показать полностью русское художество, глубину души народа русского. Оценён будет Римский-Корсаков. В широком размахе надо открыть ворота искусства. Только на этом пути вырастает истинное братство народов».

Возвращаясь к “Сказке о царе Салтане”, напомним провидческие слова Н.В. Гоголя. Гоголь считал, что этим творением Пушкина «воздвигается огромное здание чисто-русской поэзии. Страшные граниты положены в фундамент, и те же самые зодчие поведут и стены, и купол, на славу векам!» Распространяя эту мысль на творчество Римского-Корсакова и Рериха, мы видим, как счастливо пушкинское творение приобрело музыкально-художественное воплощение, и воплощение прекрасное по своей завершённости, глубоко соответствующее пушкинским «страшным гранитам». Мы убеждаемся, что художественный диапазон “Сказки о царе Салтане” действительно поразительно обширен: «фантазия, быт, драма и балаганное представление переплетаются в нём без усилия». Художник, вслед за музыкантом, имеет возможность самых разнообразных заданий, достижений, открытий. И здесь Рерих с блеском достигает полной меры соответствия, художественной убедительности, “правды искусства”, истоки которых в исключительно сбалансированной композиции его вещей при обилии достоверных, “подлинных” деталей. В композиционных решениях Рерих как будто отталкивается от слов блестящего либреттиста “Салтана”  Владимира Ивановича Бельского  (1866—1946), применяя их к своей работе сценографа<. В период создания оперы Бельский писал Римскому-Корсакову в Вечашу, объясняя свою медлительность в сочинении либретто: «Слова на сюжет Пушкина вещь очень ответственная. Странная красота и причудливая симметрия — вот девиз сказочной музыки. Ваши описания некоторых мест оперы заставляют предугадывать то и другое в массивных размерах и страшно дразнят моё воображение».

Самый первый эскиз “Берег Леденец” соответствует пушкинским строкам:

Мать и сын теперь на воле;
Видят холм в широком поле;
Море синее кругом,
Дуб зелёный над холмом.

* * * * *

Вот открыл царевич очи;
Отрясая грёзы ночи
И дивясь, перед собой
Видит город он большой,
Стены с частыми зубцами,
И за белыми стенами
Блещут маковки церквей
И святых монастырей.

Вся сказка буквально настояна на символизме — архаичном, народном, сакральном. На рериховском эскизе дуб изображён мощным, крепким, крона его пышная, ветвистая, корни толстые, широко, во все стороны обхватившие вершину холма. Дуб — символ мирового Древа, или Древа жизни. Рерих неоднократно обращался к этому символу всех веков и народов.

Недалеко от дуба в правой части эскиза лежит огромная бочка, которую волна на берег «вынесла тихонько и отхлынула легонько». А вся левая часть эскиза занята великолепным видением города Леденца, архитектура которого решена в обобщённой «индийской гамме».

Иные архитектурные мотивы выбраны в качестве фонов на эскизах костюмов. До нас дошли репродукции костюмов придворных. По силуэтам построек, изображённых на них, мы можем судить о глубочайших знаниях Рериха в области древнерусской архитектуры, причём не только церковной, но и светской, что особенно интересно, ибо светских построек ранней Руси почти не сохранилось, а значит, здесь перед нами умозрительные реконструкции шатровых перекрытий, лестниц, крылечек, стен и башен с флюгерами, отдельных элементов декора домов: дверей, окон, навесов, орнаментальных украшений и т. д. На трёх эскизах подчёркнут православный характер салтанова царства. Изображены силуэты четырёхстолпного одноглавого храма и трёхглавой церкви XII‑XIII вв. Знаменосец держит знамя с квадратным “Чудом Георгия о змие”. Так Рерих приоткрыл культурологический смысл бессмертной сказки-оперы, довоплотил в зримых образах Леденец, Тмутаракань, Море, Буян, Салтана, Гвидона, Царевну-Лебедь и другие символы, что уже само по себе содержит потенциал для всё новых и новых осознаний. Напомним один из ответов Корабельщиков:

…А лежит нам путь далёк:
Восвояси на восток,
Мимо острова Буяна,
В царство славного Салтана…

Не напоминают ли эти строки жизненный путь самого Рериха?
Николай Константинович не оставил без внимания работу художников, прежде него обратившихся к темам сказки. Его высказывания о творениях В.М. Васнецова, С.В. Малютина и М.А. Врубеля свидетельствуют о том, как давно шёл художник к своей собственной интерпретации, как много он передумал о художественных возможностях “Салтана”.

1899 год — год столетнего юбилея А.С. Пушкина — был отмечен многими художественными изданиями его творений. По мнению Рериха, лучшими, «в смысле внешности», оказались отпечатанные у А.И. Мамонтова в Москве книги с рисунками С.В. Малютина — “Руслан и Людмила” и “Сказка о царе Салтане”. «Особенно хороши, — писал Рерих, — иллюстрации к “Сказке о царе Салтане”: автор,  видимо, проникся духом народного эпоса, так превосходно переданным у Пушкина. Наивный, полный юмора, стиль удачно влить здесь в художественную форму. Сочетание красок на рисунках взято очень приятное». И далее: «Истинный иллюстратор должен всегда проникаться стилем автора, и никак не навязывать иллюстрируемому произведению свой собственный стиль, сам по себе, быть может, и прекрасный. Без этого требования иллюстраторский труд — весьма незначителен» [8] . Известно, что весьма близкий взгляд (применительно к соотношению музыки и оформления) исповедовал и Римский-Корсаков. Судя по эскизам к “Салтану”, в 1919 г. Рерих оставался верен принципу, высказанному 20 лет назад. В рериховских декорациях и костюмах те же юмор, сказочный фатализм, эпически наивная простота, «солнечность без теней», отличающие поэтическую сказку Пушкина и оперу Римского-Корсакова.

Рерих мог бы вслед за Римским-Корсаковым написать, что в его “Салтане” нет личного философствования: «у меня сказка так сказка». Ведь именно о сказке Рерих напоминает, восхищаясь “Салтаном” М.А. Врубеля: «Сами прелести случайностей жизни бездонно напитали вещи Врубеля, прелести случайные, великие лишь смыслом красоты. Какая-то необъятная сказка есть в них; и в “Царевне-Лебеди” и “Восточной сказке”, полной искр, ковров и огня […] Таинственный голубой цветок живёт в этом чистом торжестве искусства».

В 1920-40-е гг. Николай Константинович мечтал об оперном театре в Индии: «Жаль, что в Индии нет оперного театра. Среди взаимных ознакомлений нужно бы дать в Индии несколько русских опер. Будут оценены “Снегурочка”, “Царь Салтан”, “Золотой Петушок”, “Руслан и Людмила”, “Садко”... Прежде всего доходчива будет “Снегурочка”». Живя в Индии, в северной долине Кулу, Рерих постоянно отмечал параллели с российскими фольклором, искусством, архитектурой, одеждой, музыкой и т. д., при этом свои сопоставления записывал. Постепенно он убедился, что многие древние славянские образы и «обычаи, милые всем славянским арийцам», имеют явные «индусские прототипы». Из множества записей обращает внимание следующее сведение: «…В долине Кулу не только существуют договоры с богами, но есть даже волшебная сказка о золотом петушке. Передо мной документ о продаже старинной крепости, в которой есть особый пункт о том, что предыдущий владелец оставляет за собой право на четвёртую часть золотого петуха, захороненного в этой земле. Сказка о золотом петушке!»

Последняя опера Римского-Корсакова оказалась пушкинской. Рериху не довелось быть сценографом “Золотого петушка”, но художественное значение этой вещи он глубоко прочувствовал, иначе никогда бы не записал: «Замечательна жизнь Николая Андреевича. В своем неисчерпаемом творчестве он шёл впереди, совершенствуясь до самой кончины. Утончённы его последние творения: “Китеж”, “Царь Салтан”, “Золотой петушок”».

Уходя из жизни, любой человек оставляет что-то незавершённое, но особо значимы последние незавершённости великих людей. У Пушкина это “История Петра I”, задуманная широко, со множеством планов и перспектив. У Римского-Корсакова это едва начатая космогоническая опера “Небо и земля” (предполагалось либретто В.И. Бельского на сюжет лорда Байрона). У Рериха — незаконченное полотно “Завет Учителя”.Сколько повода для раздумий уже в названиях! Эти творения свидетельствуют о пытливости, устремлённости, непрерывном даянии гениев. Никакие современные переоценки и умаления не смогут принизить их наследие, напротив, со временем их вклад в культуру оценивается ещё значительнее, их поэзия, музыка, живопись кажутся ещё прекраснее и совершеннее, а их духовные пути возносятся всё выше, — и тем сильнее радость прикасания к их творчеству.

Во многих статьях и выступлениях Рерих говорил о всемирном характере русской культуры, при этом в её “пантеоне” он поставил Пушкина и Римского-Корсакова в один ряд: «Драгоценно осознавать, как утверждены во всемирном значении славные имена Пушкина, Достоевского, Тургенева, Гоголя, Толстого, Чехова, Мусоргского, Серова, Римского-Корсакова, Скрябина и многих славных. Как и подобает, русская культурная гордость стала гордостью всемирной».

А вот высказывание о всемирности именно Римского-Корсакова. Рерих очень обрадовался, узнав из московской радиоперадачи, что на родине композитора в Тихвине решено открыть музей его имени: «Римский-Корсаков — явление незаменимое, и рады мы были узнать, что Русь воздаёт ему заслуженный почёт. В Музее Римского-Корсакова соберётся материал со всех концов мира. Эта всемирность создалась сама собою, магнитом великого русского творца. Нет народа, нет страны, где бы не знали и не почитали нашего русского гения».

По признанию Рериха, уже в молодости ему «открылся новый путь — Беляевские концерты, Римский-Корсаков — “Снегурочка”». Как видим, развиваясь в этом направлении, Рерих достиг многого.

«Пушкин одновременно следовал всеми творческими путями», — ещё одно важное утверждение Рериха. Его можно отнести и к Римскому-Корсакову, и к нему самому. Они соответствуют друг другу по первоистокам, творческому богатству и объёму сделанного. Любые тема, форма, стиль, эпоха были им по плечу. И в этом тоже всемирность их искусства.

 

[1] Посвящаемый в масоны помещался в чёрную храмину — совершенно тёмную комнату, из которой его приводили в ложу, что символизировало путь из тьмы к свету, от безобразия к красоте, от слабости к силе, от невежества к премудрости, от земной юдоли к блаженной вечности. В Живой Этике и в “Тайной доктрине” Е.П. Блаватской есть об этом посвящении соответствующие изречения.

[2] См.: Римская-Корсакова Т.В. Андрей Петрович Римский-Корсаков. Рукопись. Ксерокопия в Мемориальном Собрании С.С. Митусова.

[3] 2 письма Владимира отцу, письмо Андрея отцу, 2 письма жены композитора Надежны Николаевны сыну Андрею, письмо Софии брату Андрею: ОР РИИИ, ф. 7, р. XII, № 60, лл. 9‑12; ф. 7, р. XII, № 81/2, л. 2; ф. 8, р. XVIII, № 2031, л. 3, 5, 5 об.; ф. 8, р. VII, № 468/45.

[4] Автограф. РА ИИМК, ф. 3, № 557, л. 3, 3 об., 5, 5 об.

[5] Рерих Н.К. Листы дневника. Т. II. М.: МЦР, 1995. С. 90. Эти слова сказаны во второй половине 1897 г., во время визита В.В. Стасова, Н.А. Рим­ского-Корсакова, Н.К Рериха и И.Я. Гинцбурга к Толстому в московский дом в Хамовническом переулке. Интересно, что в другом “листе дневника” Рерих пишет, что к Толстому его «Стасов и Римский-Корсаков свезли» (Репин. 4 августа 1944. // Рерих Н.К. Листы дневника. Т. III. М.: МЦР, 1996. С. 229). Следует отметить, что инициатор поездки  Владимир Васильевич Стасов (1824—1906) был самым первым известным нам звеном между композитором и художником. Верный друг Римского-Корсакова в течении всей жизни (даже последним в жизни словом, которое с мучительным усилием написал, лишившийся языка Стасов, было «Р.‑Корса­ков»), Стасов поддержал устремления молодого Рериха в искусстве и в науке. В период обсуждения с Римским-Корсаковым плана будущей оперы “Садко” Владимир Васильевич обсуждал с Рерихом идею живописной сюиты “Начало Руси. Славяне”. Сохранившийся эпистолярий позволяет говорить о возможных взаимовлияниях двух творцов через Стасова. См.: Толстой и Тагор (1937). Пути (17 января 1942). // Рерих Н.К.Из литературного наследия. М., 1974. С. 107‑110, 242.

[6] «Глубокоуважаемый и дорогой Савва Иванович, не откажите черкнуть два слова о том, в какой мере состоялось желанное и дорогое для меня вмешательство в дело постановки “Снегурочки” в Opera Comique. С тех пор как Каррэ сошёлся с Бесселем в условиях, я не имею от него писем и лишь косвенным путём узнал, что декорации были заказаны Рериху и что “Снегурочка” пойдёт 20 Апреля нового стиля. Искренно преданный Н. Римский-Корсаков» (ОР РИИИ, ф. 7, р. XI, № 4, письмо 11 от 3 марта 1908 г.).

[7] По данным Е.П. Яковлевой, Рерих участвовал в оформлении следующих опер композитора: 1. Снегурочка — в 1908 Париж, “Opera Comi­que”, в 1919 Лондон, Ковент-Гарден, в 1921‑1922 Чикаго, опера Компани; 2. Псковитянка — в 1909 Париж, театр Шатле, антреприза С.П. Дягиле­ва, в 1922 неизвестная антреприза на Западе; 3. Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии — в 1911 Париж, театр Шатле, антреприза С.П. Дягилева; 4. Кащей Бессмертный — в 1913 Москва, Свободный театр; 5. Сказка о царе Салтане — в 1919 Лондон, Ковент-Гарден; 6. Садко — в 1920 Лондон, Ковент-Гарден. При этом сценического осуществления не получили его эскизы к № 1 (в 1908), 2 (в 1922), 4 и 5.

[8] Рерих Н.К. Пушкинские иллюстрации. // Искусство и художественная промышленность. СПб., 1899. № 12. С. 1027‑1028.

Eye просмотров: 125