Логотип
Размер шрифта:
Шрифт:
Цвет:
Изображения:
05.12.2009

Александр Моисеевич Пятигорский

УЧЕНИК Ю.Н. РЕРИХА
ВОСТОКОВЕД АЛЕКСАНДР МОИСЕЕВИЧ ПЯТИГОРСКИЙ

Выступая на семинаре «Петербургского Рериховского сборника», ученица Юрия Николаевича Рериха, главный научный сотрудник ИВ АН Татьяна Яковлевна Елизаренкова вспоминала[1], что, пожалуй, самые близкие и доверительные отношения в Институте востоковедения сложились у Юрия Николаевича с Сашей Пятигорским, с ним он дольше и чаще всего беседовал. То же мнение высказала в разговоре с С.А. Ковалевской ещё одна ученица Ю.Н. Рериха, ведущий научный сотрудник ИВ АН Виктория Викторовна Вертоградова. И все, кому доводилось общаться с этим человеком, отмечали его неординарность, яркую талантливость, энергию и подвижность мысли. Если мы посмотрим на вещи из дня сегодняшнего, А.М. Пятигорский – известный учёный-индолог, философ, писатель. Пересечение, пусть кратковременное, жизненных путей двух гениальных людей – факт, заслуживающий внимания и осмысления. Выявить, какой след оставило в духовной биографии А.М. Пятигорского его ученичество у Ю.Н. Рериха, а также дать краткий обзор его основных трудов мы постараемся в настоящей статье.

Если бы надо было в нескольких словах определить характерность, оригинальность творчества Пятигорского, мы обратили бы внимание на следующее обстоятельство: в работах Пятигорского обнаруживается мастерское, с полным знанием предмета сопряжение традиционной западной, то есть привычной для нас, знаковой системы и способа выражения, с, условно говоря, восточной системой ценностей и приоритетов и с другой логикой мышления (назовём её буддистской). Точнее, и западную, и восточную (более древнюю) традиции он рассматривает методологически, учитывая их опыт при выработке своего собственного метода философствования, расширяя или увеличивая, таким образом, вдвое свои мыслительные возможности. Метафизический акт мысли, случающийся в результате познавательного усилия и экзистенциального напряжения, признаётся им подлинным индивидуальным способом добывания истины, всё остальное (то есть формы его фиксации и попытка извлечь готовую истину их чужих форм) – вторично и относительно. Именно персональное осмысление существования вкупе с его интенсивным, неповторимым переживанием позволяют говорить о присутствии чего-то мистического в личности Пятигорского и в его работах, а также о наличии у него индивидуальной судьбы , которая обретается только сознательным постижением эмпирической действительности, порождающим последующее осознанное действие или не-действие.

Ко времени встречи с Ю.Н. Рерихом Александр Пятигорский уже окончил философский факультет МГУ и был научным сотрудником ИВ АН, и всё же, надо полагать, Юрий Николаевич стал для него одним из таких людей, про которых Пятигорский любит говорить: «учитель думанья». Суть влияния Ю.Н. Рериха на своих учеников Александр Моисеевич объяснял так: он сформировал внутренний слух, задал  тональность  мысли.

И, конечно же, для каждого, «имеющего глаза и уши», Ю.Н. Рерих был живым примером того, что значит жить сознанием, как расширять сознание, а кроме того, образцом научной корректности. Ю.Н. Рерих находился к Пятигорскому в том же отношении, как (по мысли самого Пятигорского) к брахману Будда, просто объяснявший, как понимать его текст в смысле того знания, которое уже имелось у человека, к которому он обращался[2].

Представим себе обстановку встречи двух учёных и конкретную московскую ситуацию конца 1950‑х, для чего обратимся к воспоминаниям Т.Я. Елизаренковой о Ю.Н. Рерихе.

«Приехал он в Россию в 1957 г. Получил сектор в нашем институте, по которому поползли разные слухи, потому что это было удивительно. Сектор назывался: “Сектор истории религии и культуры Индии”. Для тех времён абсолютно невероятно!..

Это была совершенно особая личность, от которой исходила удивительная сила. Юрий Николаевич очень понравился Н.С. Хрущёву. Тот был непредсказуем. Он сказал: «Что вы хотите? Сектор? Пожалуйста».

В это же время послом Цейлона в Москве был профессор Малаласекера, деятель международного буддийского движения и автор специальных трудов, давнишний друг Юрия Николаевича. И вот эти два человека принялись за наше востоковедение. Юрий Николаевич развернул активнейшую деятельность. Сектор его был маленьким, человек шесть-семь, не больше. Пятигорский – индийская философия, Волкова – санскритолог, Парфионович – тибетолог, Семека – история буддизма на Цейлоне, Лубоцкая – под влиянием Рериха ставшая заниматься шастрами, Кутасова – индийская философия…

В секторе были только молодые люди. И – Юрий Николаевич, человек, которому за 50, среднего роста, широкоплечий, очень подтянутый (было всегда что-то военное в его фигуре), широкое монголовидное лицо, неподвижное и абсолютно непроницаемое, и глубокий затаённый взгляд. Он присматривался к молодым людям, которые его окружали. И понадобилось какое-то время, чтобы он понял: это люди, которые, может быть, мало знают – таковы были условия, – но очень хотят знать гораздо больше. Это люди, перед которыми стоит приоткрыться. С этого всё и началось»[3].

Через два с лишним года Юрия Николаевича не стало, в 1967 г. в издательстве «Наука» вышел сборник его избранных трудов, и в предисловии его повзрослевшие ученики и коллеги по области научных интересов – Е.С. Семека, Н.П. Шастина, В.А. Богословский, А.М. Пятигорский – так осмысляли явление этого научного и человеческого гения на горизонте тогдашнего советского востоковедения:

«Встречи и беседы с людьми, говорившими на различных языках, исповедовавшими разные религии, принадлежавшими к разным социальным слоям, – всё это выработало у Юрия Николаевича глубокое и непосредственное «вúдение» Востока. Человек Востока, будь то индийский принц или тибетский носильщик, кашмирский йог или кочевник-тангут, никогда не был для него “объектом исследования”, отделённым от “западного” исследователя стеной европоцентристских предрассудков или завесой восхищения азиатской экзотикой. Напротив, его общение с ними было именно общением, обменом культурными ценностями на равных правах, а не наблюдением “сверху” или “со стороны”. Думается, что этот период сыграл немаловажную роль в формировании той высокой человечности, которую чувствовали все, кто впоследствии общался с Ю.Н. Рерихом…

Возвращение Ю.Н. Рериха на родину сыграло существенную роль в дальнейшем развитии русской школы “классической” индологии (буддология, история культуры и философии Индии), которая понесла столь значительные утраты со смертью таких выдающихся своих представителей, как С.Ф. Ольденбург, Е.Е. Обермиллер, Ф.И. Щербатской, а также молодой талантливый индолог и тибетолог В.С. Воробьёв-Десятовский. Возникшие ещё в 30‑х годах новые отрасли советской индологии (живые индийские языки, гражданская история и экономика Индии) были слабо связаны с изучением культурных традиций. За короткий срок Юрию Николаевичу удалось в значительной мере возродить отрасли “классической” индологии, оживить интерес к ней широких кругов учёных в смежных дисциплинах. Его роль в индологической работе выражалась не только в том, что он преподавал три индийских языка и тибетский и продолжал свои исследования. Для молодых исследователей он был замечательным наставником в области индийской культуры. И действительно, такие понятия, как «веда», «буддизм», «веданта», «карма» и др., бывшие до того либо сухими абстракциями, либо экзотическими образами, представали в его беседах как явления, вполне переводимые на язык русской культуры.

За те недолгие годы, что он прожил после возвращения на родину, Рерих сумел создать коллектив молодых учёных-индологов и тибетологов, который и после его смерти плодотворно трудится и успешно продолжает разработку начатых им проблем»[4].

В 1960 г. вышел в свет тамильско-русский словарь, составленный А.М. Пятигорским и С.Г. Рудиным. В 1962 г. Александр Пятигорский защитил кандидатскую диссертацию на тему «Из истории средневековой тамильской литературы». В этом же году вышла его книга «Материалы по истории индийской философии. Материализм локайяты, индуистская система шайва-бхакти и другие философские и религиозные системы в средневековых тамильских источниках». Работа обнаруживает не только обширнейшие знания, но и глубокое понимание фундаментальных вопросов индийской философии. Она может использоваться как пособие для желающих узнать и понять эту область человеческой мысли и духовной культуры. В предисловии к этой книге автор писал:

«Большую помощь в общих вопросах индологии и истории философии и религии мне оказал покойный Юрий Николаевич Рерих».

Диссертация явилась логической точкой в его занятиях тамильской культурой, которые он начал ещё в 1956 г. Больше он к этой теме не возвращался, сосредоточив своё внимание на буддизме, в частности на учении о сознании («виджнянавада»), создание которого приписывается бодхисатве Майтрейе и буддийскому философу Асанге.

Чтобы лучше представить себе Пятигорского в контексте творческой, интеллектуальной жизни того времени, упомянем его связь с московской методологической школой с Г.П. Щедровицким во главе; дружбу с философами Мерабом Мамардашвили, Давидом Зильберманом (учеником Б.Л. Смирнова, кстати), Исааком Ревзиным; посещение философских семинаров Владимира Лефевра; поездки в Тарту в Летнюю школу и на семинары по семиотике к Ю.М. Лотману; написанные в соавторстве с ним, а также с В.Н. Топоровым и Б.А. Успенским статьи. В архиве Павла Фёдоровича Беликова хранятся два любопытных письма, относящихся к этому периоду, которые добавляют ещё один маленький штрих к общей картине интенсивности и взаимосвязанности творческой жизни тогдашних неангажированных учёных и философов, ведших свободный поиск в области мысли и духа. Эти письма приведены в приложении к данной статье, и мы можем увидеть, что А.М. Пятигорский в то время расценивался уже как определённый авторитет в буддологии.

В начале 1970‑х годов Пятигорский покидает Россию, становится профессором индологии Школы восточных языков Лондонского университета, ездит читать лекции в Америку, пишет научные статьи и книги («The Buddhist philosophy of thought», «Mythological Deliberations», «Who’s Afraid of Freemasons? The Phenomenon of Freemasonry»), романы «Философия одного переулка» и «Вспомнишь странного человека». В девяностые годы в России были изданы следующие работы А.М. Пятигорского: «Мифологические размышления»«Избранные труды» и «Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке» – последняя книга написана в соавторстве с М.К. Мамардашвили; а также все художественные произведения (новые книги – «Древний человек в городе» и «Рассказы и сны» – вышли в свет в 2001 г.; в 2002 г. в Риге были опубликованы четыре лекции по обсервационной философии под общим названием «Мышление и наблюдение»).

Основным объектом наблюдений Пятигорского является сам процесс философствования: «не система или дисциплина, не “готовое” знание, а реальное занятие людей, принадлежащих к вполне реальному типу философов»[5]. Ученица и исследователь творчества Пятигорского Лидия Воронина определяет это так:

«Пятигорский занимается не философией (в европейском понимании), а метафилософией – самими условиями возможности индивидуального философствования. <…> Существуют типы философствования, которые зависят от того, что считается проблемным, а что – очевидным и в большинстве случаев не проговаривается… Каждому уровню или проявлению бытия соответствует свой тип и объём знания. Уровни не сводимы друг к другу»[6].

В разных работах, по разным поводам звучит одна и та же мысль, прекрасно сформулированная в «Символе и сознании»:

«Оба мы совершенно> уверены, что есть (не “существует”, а “есть”!) одна философия, по-разному выполненная в текстах разных стран, культур, времён и личностей. Просто одна и та же действующая в ней сила вспыхивала в мире как разные имена» [7].

Для характеристики всего творчества Пятигорского – и его книг по философии, и публицистики, и романов – можно использовать знаменитый восточный образ ожерелья, где нить – это Бог, а жемчужины – мысли о Нём. Более распространённо выражаясь, у Пятигорского нить – это представление о мире как содержащем непрерывно меняющуюся физическую и психическую реальность (майя) и совершенную информационную составляющую – мировое сознание (оно же Бог, Нирвана, Истина, самадхи…). И в человеке может и должно произойти пробуждение сознания (или человек должен проснуться в сознании), что образно, по Пятигорскому, можно представить как включение в область Сознания, имеющую своё строение, своё наполнение:

«Если мы будем говорить не “у меня возникла идея”, а “я возник в идее”, не “я придумал нечто”, а “я оказался в нечто”, “я оказался в мысли о чём-то”, “я оказался внутри какого-то факта сознания”, то это может “эстетически” помочь привычке к другому подходу, <…> помочь развитию новых рефлексивных навыков. Поскольку мы исходим из факта сознания как в некотором роде “топологического понятия”, понятия, связанного с местом и пространством, постольку мы можем представить себе психику как существующую “отдельно”, как оказывающуюся внутри каких-то фактов или структур сознания. Но это опять-таки предполагает, что психики могут оказаться и вне структур сознания вообще»[8].

В терминах европейской науки учёный характеризует себя так: «Я стал открытым и явным онтологистом»[9].

Пятигорский разочарует приверженца любой ортодоксальной системы: определённой религии, философии, научной доктрины, претендующих на универсальность, заключённую в терминах. Для нашего философа вообще существует только сам процесс думанья, при котором конкретный человек входит в область сознания, где и приобретает какое-либо конкретное, личное знание. Потому что книги, тексты для Пятигорского не знание само по себе, если нет осознания, приходящего во вполне конкретных условиях и состоянии. И вот такое осознание уже может повлиять и влияет и на жизнь, и на поступки, определяя свободный выбор действий.

Своё занятие в предисловии к русскому изданию книги «Язык и сознание» Пятигорский вместе с Мамардашвили определяет так:

«Соединение, казалось бы, несоединимых метавещей – классической европейской метафизики (от Декарта до Гуссерля) и древнеиндийской философии – позволило авторам выработать собственную оригинальную манеру философствования».

Как в статье о психоанализе Пятигорский остроумно подмечал, что психоаналитики имеют дело с иллюзией – собственным я, которое каждое мгновение изменяется, – так и в «Символе и сознании» он «уличает» европейских философов в стремлении каждый феномен философствования вынести за рамки процесса и сделать явлением культуры, истории, не отдавая себе отчёта в том, что есть большое различие между  местом  (в сфере сознания) самого философствующего (контекстом) и вторичными результатами, то есть текстом, который меняется со временем. Пятигорский называет это неотрефлексированным мышлением. Философ везде и всегда борется с абсолютизированием конечных форм проявления сознания во имя бесконечного потока сознания.

Романы Пятигорского, безусловно, являются одной из форм, «разновидностью» его философствования. Сам автор отрицает за ними какие бы то ни было художественные достоинства, однако нам думается, они уже заняли своё место в русской литературе и представляют собой важные, по-своему уникальные явления в этой области.

Помимо свежих для русской словесности приёмов, а также характерного для хорошего текста ощущения «тайны», «затягивания», эти произведения обладают ещё одной особенностью: нетрадиционным взглядом на традиционные для отечественной литературы объекты и проблемы. Кажется, ещё ни один литературовед не отметил, что Пятигорский идёт войной на почти двухсотлетнюю традицию русской литературы и вообще культуры, угрожавшей вернуть билет Творцу, если не объяснится слезинка ребёнка. Наш автор придерживается мнения (повсеместного в восточной мысли), что плачет-то ведь в подобных случаях тело, но не дух, который к злодеянию, совершаемому над ним, не причастен, а значит, не ущербен. Вместо традиционной антиномии  добро – зло  (где оценку производят в основном чувства) Пятигорский вводит (краеугольное для буддизма, например) противопоставление силы сознания и его слабости, причём слабость ведёт ко лжи и предательству (родителям всех остальных пороков). Жизнь физическая, эмоциональная и духовная – вещи часто несовместимые и противоположные, и то, что представляется добром телу, нельзя делать универсальной категорией добра. Отчётливо это формулирует один из главных героев «Философии одного переулка», дедушка Тимофей, который на вопрос о том, почему Ангел-хранитель не уберёг от смерти некоего человека, резонно замечает внуку, что Ангел-хранитель помогает только душе, а если и телу, то только ради души. Тут как-то сама собой вдруг обнаруживается подчас дутая духовность многих творений и творцов русской культуры, заслуживающая скорее определения сентиментальности или патетичности при малом количестве подлинных духовных знаний. Напрашивается цитата из другого произведения Пятигорского, там он говорит о метафизической ситуации в России в определённые периоды, но она содержит сходную по существу мысль:

«“Философская горячечность” периодически охватывала философствующих в России, вне зависимости от степени их одарённости или бездарности: гегельянский бред Белинского, Герцена и Бакунина, фейербахианский идиотизм Чернышевского, антикатолицизм Достоевского и «учительство жизни» Толстого представляются в этом смысле рефлексами одной и той же глубинной религиозно-метафизической несерьёзности.[Выделено мной. – Ю. Б.](Именно наличием профессиональной философии и феноменальным уважением к ней можно объяснить тот факт, что младший современник Серафима, Рамакришна, был адекватно воспринят в “нищей и разорённой” Индии). И неудивительно поэтому, что на фоне всего этого социально-прагматического разгула философски мыслящие люди почти не знали о жизни и смерти Серафима Саровского (современника Белинского!) и едва ли серьёзно оценили философское значение Вл. Соловьёва»[10].

Из русских писателей ХХ века Пятигорскому метафизически (а значит, и стилистически – «стиль – это человек») ближе всех М.А. Булгаков.

«Философия одного переулка» – это ещё одна попытка в русской культуре ХХ века осмыслить русскую историю и русское общество периода тоталитаризма и посттоталитаризма. Но если почти все авторы – историки, писатели, журналисты, режиссёры – с энтузиазмом искали и ищут «правду» тех лет, у кого же именно она была, у тех, которые убивали, или у тех, кого убивали, то Пятигорский показывает, что есть одна вечная правда, и заключается она в том, что невозможно жить, не пожиная плоды жизни. И пожинали их обе стороны. Это была как раз та минута роковаядля России и для мира, когда со всей очевидностью стало ясно, что источник страдания – жажда жизни (у обеих сторон). Именно слепая (неотрефлексированная, по любимому выражению Пятигорского) жажда жизни позволяла десятилетиями длиться пиру смерти.

«Беда не в самой активности, а в том, что активные духовно бесплотны»[11].

В сущности, ситуация не уникальная, а, можно сказать, банальная, вечная. Но осознавали и осознают это немногие. Среди современников Пятигорского едва ли не один Иосиф Бродский понял, что, чтобы подлинно жить – сознанием – надо выпасть из истории.

Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции, у моря.

(Или работать библиотекарем и спать у тёток на полу, как Геня, главный философ романа. Как он выражался, «пойми, сейчас не твой сезон». А когда сезон – не твой, то надо не действовать, а не-действовать). Но уж никак не стремиться «делать историю своими руками» или переделывать её – основной пафос всех советских поколений (которые в романе олицетворяются Робертом, решившим сделать военную карьеру и – сгинувшим). Потому что в этом случае так называемая «смерть вторая», духовная, наступает гораздо раньше первой, физической. А ведь по мысли Пятигорского, главная биография человека – биография его духа, и главная жизнь человека – не обыденная, а жизнь в области сознания, из которой человек часто выпадает и в которую он возвращается путём философствования. Думанье может происходить как в приятных условиях, так и в очень тяжёлых. Иногда необходимо одно, иногда другое. Поэтому, когда возникает вопрос, что же выбирать в жизни, какие действия совершать или не совершать, то для Пятигорского ответ очевиден: надо оставить всё, что мешает работе сознания. Именно этим определяется подлинный результат жизни человека, и именно в этом смысле можно назвать романом-биографией второе художественное произведение Пятигорского – «Вспомнишь странного человека».

Значительность, неповторимость Александра Пятигорского, конечно, не в том, что он одинаково хорошо разбирается как в западной, так и в восточной философии. Дело в объёме сознательного опыта (опять его выражение) и в способности средствами какой-либо определённой формы (символа) соединиться с областью сознания и, исчерпав для себя возможности этой формы (религии ли, философии ли, языка, то есть литературы, или какой-либо науки), обратиться к другой. Это удел свободных и сильных (сознанием, разумеется) талантливых личностей. Людьми ограниченными это может быть расценено как релятивизм, хамелеонство, а Лидия Воронина, на наш взгляд удачно, назвала это  романтическим гностицизмом .

«Ему свойственна тоска по обретению ещё более полного знания, хотя все знания, которые он приобретает, имеют внутреннюю форму знания мира как такового... В результате – событие индивидуального включения в структуру мира. Никто, кроме него, не может так знать и так выражатьзнание. Он в мире один, как поэт»[12].


 

П.Ф. БЕЛИКОВ Письма А.М. Пятигорскому[13]

1. Эстония. 27 июля 1966 г.

Глубокоуважаемый Александр Моисеевич.

Посылаю Вам заказной бандеролью копию «Литературного наследия Н.К. Рериха», о котором у нас была речь при личном свидании. Один экземпляр послал Юрию Михайловичу[14]. Если по своему характеру эта работа подойдёт для публикации в трудах Тартуского университета, то с большой готовностью предоставляю её в распоряжение Юрия Михайловича[15].

«Литературное наследие» содержит много нового, совершенно неизвестного не только у нас, но и за границей материала. Все эти сведения я получил от Святослава Николаевича[Рериха], который оказал мне в этой работе большую помощь, просмотрел её и одобрил. Во многих отношениях она представляет большой интерес. Я буду весьма признателен Вам за содействие в её опубликовании.

В сентябре или октябре собираюсь посетить Москву и поставить перед издательством вопрос об издании книги о Н.К. Рерихе в серии «Жизнь замечательных людей». Валентина Павловна Князева – автор монографии о Н.К. Рерихе[16] и текста статьи к выходящему в скором времени альбому[17], выразила согласие на соавторство. Но основным автором она не хочет быть, т. к. большинство материалов для книги находится у меня, и обрабатывать эти материалы (свыше 150 не публиковавшихся очерков «Листов дневника» и обширная переписка) придётся мне. Поэтому «пробивать» всё это дело и давать заявку придётся лично мне[18]. Я очень надеюсь повидать до этого Вас лично и воспользоваться Вашими добрыми советами.

Искренне Беликов

 

Эстония. 5 октября 1966 г.

Дорогой Александр Моисеевич.

Посылаю Вам «Основы буддизма» Е.И. Рерих[19]. Изложение весьма популярное, но популярность и была целью книги.

Обложка первого издания книги Е.И. Рерих
«Основы буддизма» (1926)

 

Более интересные в философском отношении мысли можно найти на страницах 40–50. Там можно найти интересную интерпретацию теории «перевоплощения» и взглядов на понятие Нирваны. В некоторых других книгах Н.К. Рерих и Е.И. Рерих развивают эти мысли подробнее. Я прилагаю выписку из своей незавершённой ещё работы «Рерих-мыслитель»[20], где излагаю представления Рерихов о Нирване. Я не имею возможности проверить их соответствие буддийским теориям по первоисточникам. Некоторые аналогичные высказывания мне удалось проследить только в «Мокша-дхарме». Впрочем, опираясь на первоисточники или, вернее, буквальные их тексты, можно всё подтвердить и всё опровергнуть. В данном случае важнее и интереснее дух понимания буддизма Рерихами. Не исключено, что в нём можно найти попытки «модернизации» буддизма (что и делает К. Герасимова). Но мне лично кажется, что проба на «модернизацию» есть проба на живучесть. Покойников модернизировать абсолютно невозможно. В «Основах буддизма» более всего подчёркнуты этические аспекты. Сделано это так умело, так жизненно и привлекательно, что звучит значительно сильнее всего того, что написано в этой области за последние годы.

Прилагаю ещё выписку из письма вице-президента Музея Рериха в Нью-Йорке по поводу публикации в журнале «Наука и религия»[21]. Разговоры о какой-то религии, основоположницей которой явилась Е. Рерих, основаны только на том печальном факте, что и без наличия церковных папертей появляются юродивые. На одного из них и нарвалась редакция «Науки и религии». Поздравлять её в данном случае не с чем.

С искренними наилучшими пожеланиями[Беликов].

[P.S.] Выписка из моей незавершённой ещё книги «Рерих-мыслитель».

…Деятельность Будды, достигшего, по общему признанию, Нирваны, никак не говорила о пассивном отношении к жизненным явлениям, об уходе от решения первоочередных задач общественного и личного порядка. Поэтому современные философы дают более широкое толкование понятию Нирвана. Тот же Радхакришнан склонен видеть в Нирване состояние высшего совершенства. Но высказываясь, что: «Нирвана есть одновременность, являющаяся опорой всякой последовательности. Конкретное время теряется в вечном. Изменчивая природа мира скрывает за собой устойчивую действительность. Только такой взгляд необходим для того, чтобы дополнить характеристику Нирваны, данную Буддой»[22], Радхакришнан, пожалуй, более отстаивает позиции Веданты, чем стремится приблизиться к духу учения Будды.

Первая страница первого издания
книги Е.И. Рерих «Основы буддизма» (Урга, 1926)>

 

Академик Б.Л. Смирнов замечает: «Понятие о Нирване весьма растяжимо – от значения просто “небытие” до значения “отрешённость от всякого миропроявления”, глубочайшей интерверсии, экстаза Бытия – Знания – Блаженства»[23].

В.Н. Топоров в введении к «Дхаммападе» указывает, что нет никаких оснований рассматривать Нирвану как синоним уничтожения и пассивного покоя. Скорее её можно определять как проявление высшей деятельности, свободной от невежества и низменных привязанностей[24].

Рерих даёт понятию Нирвана иную трактовку, которая более отвечает духу раннего буддизма и современному научному миропониманию. Е.И. Рерих пишет: «Нирвана есть те Врата, которые вводят нас в ритм высшего, огненно творящего и вечно расширяющегося потока бесконечного существования»[25].

В данном случае Нирвана является не конечной целью, а ритмом эволюционного развития, не знающего абсолютного завершения, следовательно, и абсолютного покоя или вечной, вневременной неподвижности. Если говорить о Нирване как о затухании, отрешении, бездыханности, уничтожении, то полному уничтожению подлежат изжившие себя формы бытия, чтобы дать дорогу новым. Таков неизбежный закон эволюции. Основным в понятии Нирвана для Рериха является качественное эволюционное преображение самого строя существования. Е.И. Рерих в своей переписке указывает:

«Состояние Нирваны есть состояние достижения высшего проявленного совершенства в соответствии с данным циклом эволюции для каждого царства и вида. Так и сознание-инстинкт растений и животных во время Пралайи может иметь соответствующую Нирвану. Степеней Нирваны столько, сколько циклов совершенствования в Беспредельности. Но всегда она будет выражением достижения максимума совершенства в соответствии с определённой стадией эволюции»[26].

Неуничтожаемость материи в бесконечном потоке её энергетических проявлений, т. е. в движении, является основным во взглядах Рериха на сущность мироздания. Великая и абсолютная реальность заключается именно в постоянной смене одних форм бытия другими. Неисчерпаемость Абсолютного Бытия обладает не только количественным, но и качественным показателем. Поэтому она не может быть выражена в логически универсальных формулах. Состояния покоя нет в мире вечного движения. Есть творчество и разрушение. Разрушение отжившего, преемственно заменяемого новым, и разрушение ради разрушения. Разрушение первого порядка – закон творчества. Надо «разрушить» скалу, чтобы извлечь из неё глыбу мрамора, надо «разрушить» эту глыбу, чтобы высечь из неё статую. Разрушение второго порядка – беззаконие хаоса. Любое действие, любая энергия, сознательно или бессознательно направленные против объективной закономерности развития, вызывают…[27]

 


[1] Т.Я. Елизаренкова выступала 19 апреля 2001 г. на 20 заседании семинара «Петербургского Рериховского сборника», проводимого Рериховским центром СПбГУ с 1999 г.

[2] Пятигорский А.М. О философской работе Зильбермана // Россия (Russia). № 4. Torino: Giulio Einaudi editore, 1980. С. 278.

[3] Елизаренкова Т.Я. Человек и учёный // Ю.Н. Рерих: Материалы юбилейной конференции. М: МЦР, 1994. С. 14–15.

[4] Семека Е.С., Шастина М.П., Богословский В.А., Пятигорский А.М Юрий Николаевич Рерих // Рерих Ю.Н. Избранные труды. М., 1967. С. 8, 10.

[5] Пятигорский А.М. Указ. соч. С. 271.

[6] Воронина Л. Щепотка смерти // Независимая газета. М., 1996. Номер 18 июня.

[7] Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание // Языки русской культуры. М., 1999. С. 25.

[8] Там же. С. 76

[9] Пятигорский А.М. О философской работе Зильбермана // Россия (Russia). № 4. Torino: Giulio Einaudi editore, 1980. С. 275.

[10] Пятигорский А.М. Избранные труды // Языки русской культуры. М., 1996. С. 111.

[11] Там же. С. 429. В сноске хочется привести эту цитату в развёрнутом виде, потому что она крайне важна как для характеристики той эпохи с точки зрения метафизики, так и для прояснения вопроса о том, какуюкультуру собираются возрождать те, кто сейчас кричит о «возрождении культуры»:

«Эти люди, – тихо произнёс дедушка, – совершали чудеса самопожертвования, преданности и доброты, но у них не было созерцательности. А где нет созерцательности, там нет и созерцающего. <…> Нет никакой разницы, кто и что производит, ибо в несозерцающем нет никого. Но Боже, что с этими талантливыми делают! О, скажи лучше, чего только с ними не делают! Их мучают в застенках, производят в командармы, посылают получать первые премии на международные конкурсы, отправляют умирать на Север, как отца Павла, или шлют на тот же Север за славой, как Отто Юльевича (я знал их обоих в юности). Но их всегда унижают, унижают больше даже, чем бьют. И чем больше их унижают, тем глуше становится их беспамятность о самих себе и тем окончательнее – их самососредоточенность, их почти научная по фактической тщательности регистрация обид, настроений, болей и переживаний…

Наши мальчики, пожалуй, вместо Царствия Божьего унаследуют от своих послушных творческих отцов… что? Не знаю. Но повторенья не случится. Не выйдет из них ни Льва Оборина, ни Эмиля Гилельса, ни Леваневского, ни даже следователя Егошина. Не будет в них отцовской активности, но и созерцательность к ним не придёт из ниоткуда. Нет, им от отцов за одно поколение не отвязаться! Их даже мучить не будут, ведь мучители активны, и выродятся за полпоколенья. Все станут гораздо менее активными и менее продуктивными, – те, я говорю, которых не убьют, в ближайшие пятнадцать лет. Но из слабости одного не рождается сила другого. Беда не в самой активности, а в том, что активные духовно бесплотны, как любил повторять мой кузен, отец Виктор. Они живы только в движении. Останови их, и они рассыпятся, как духи промежуточных состояний и ступеней мытарских. Но боюсь, что мир этих мальчиков будет хотя и менее жуток, но более жалок. Как бы в нём не задохнуться будущему созерцателю».

[12] Воронина Л. Щепотка смерти // Независимая газета. М., 1996. Номер 18 июня.

[13] Выражаем глубокую благодарность семье покойного П.Ф. Беликова (Эстония) за предоставленную возможность опубликования этих писем.

[14] Имеется в виду профессор Тартуского государственного университета Юрий Михайлович Лотман.

[15] Работа подошла: Библиография произведений Н.К. Рериха / Сост. П.Ф. Беликов // Учёные записки Тартуского университета. Тарту, 1968. № 217. Здесь же – Беликов П.Ф. Рерих и Горький.

[16] Князева В.П. Николай Константинович Рерих (1874—1947). Л.; М.: Искусство, 1963. – 112 с.

[17] Очевидно, имеется в виду второе издание предыдущей монографии: Князева В.П. Николай Константинович Рерих. М.: Искусство, 1968. – 46 с.

[18] Книга вышла в 1972 г.: Беликов П.Ф., Князева В.П. Рерих. М.: Молодая гвардия, 1972. – 256 с.

[19] Книга вышла в 1926 г. в Урге (на русск. яз., без указания имени автора), в 1930 г. в Нью-Йорке (на англ. яз., под псевдонимом «Natalie Rokotoff»), в 1940 г. в Риге (на русск. яз., под псевдонимом «Наталия Рокотова»).

[20] По замыслу автора, книга состояла из пяти частей: 1. Философия. 2. Жизнь. 3. Сущее. 4. Явленное. 5. Сокровенное. Последняя часть осталась неоконченной, сама книга до сих пор не издана.

[21] Имеется в виду статья В. Мазохина «Матерь Мира и её последователи» (1966, № 4, апрель), содержащая заведомо ложные сведения о Е.И. Рерих. По поводу этого пасквиля З.Г. Фосдик и П.Ф. Беликов написали отклики (хранятся в МСССМ).

[22] Радхакришнан С. Индийская философия. Т. 1. М., 1956. С. 385. (Примеч. П.Ф. Беликова).

[23] Махабхарата. Т. II. Бхагавадгита. Буквальный и литературный перевод, введение и примечания акад. Б.Л. Смирнова. Ашхабад, 1960. С. 389. (Примеч. П.Ф. Беликова).

[24] Топоров В.Н. Дхаммапада и буддийская литература // Дхаммапада. Пер. с пали, введение и комментарии В.Н. Топорова. Отв. ред. Ю.Н. Рерих. М., 1960. – (Bibliotheca Buddhica, XXXI). С. 46. (Примеч. П.Ф. Беликова).

[25] Рокотова Н.[Рерих Е.И.] Основы буддизма. Рига, 1940. (Примеч. П.Ф. Беликова).

[26] Письма Е.И. Рерих. Т. 1. Рига, 1940. С. 387. (Примеч. П.Ф. Беликова).

[27] На этом посланная выдержка обрывается.

Eye просмотров: 236