Логотип
Размер шрифта:
Шрифт:
Цвет:
Изображения:
05.12.2009

Вещь как собеседник и учитель

  ВЕЩЬ КАК СОБЕСЕДНИК И УЧИТЕЛЬ.

(тезисы выступления на круглом столе «Философия музея» 
17 ноября 2006 г. в рамках «Дней Петербургской философии»)

Одной из главных, если не главной целью музея является сохранение преемственности в обществе, связи времён, так называемой социальной памяти путём музеефикации, т.е. вскрытия потенциала вещей (объектов культурного или природного наследия) как музейных предметов. Её результатом становится преображение и служение вещи в качестве знака, символа, вести, ведущей своё «кристаллизованное» повествование о «днях и битвах минувших», не переставших быть реальностью. Реальностью, которая просто свернулась подобно улитке, а лучше сказать, врубелевской Раковине, в своей фрактальной беспредельности. Радуя нас совершенством своих форм, эта Реальность притягивает к себе наше внимание в ожидании заветного часа, когда окружающая тишина и наши отверстые уши окажутся готовыми услышать Её голос и таким образом удостоятся явления живой субстанции Её прекрасного кристалла – ожившей речи времён.

Это не что иное, как рукотворный пантеизм. Музей изначально, генетически несёт на себе неистребимую печать этого своеобразного пантеизма и панкреационизма. Вещи в Музее - словно окаменевшие стихийные духи Времени, «временами загорающиеся, временами потухающие», ведущие свой интимный диалог с избранным и заслуженным, как мог бы здесь сказать А.А. Ухтомский, собеседником. Эта индивидуализация диалога с прошлым и поддерживает базу культурной преемственности и социальности.

Конечно, пространство Музея подчас наполнено раз и как будто навсегда затверженными текстами: этикетками, описаниями, экскурсионными монологами, – эдакими говорящими улитками-граммпластинками. На память приходит Бабочкина куколка Льюиса Кэрролла, твердившая Алисе о том, что главное – помнить о главном, и тут же утверждавшая, что это не главное. Однако главными лицами музейного действа всё же являются живые свидетельства-свидетели прошлого, готовые отвечать на наши вопросы, если мы только готовы им их задавать, готовые раскрывать тайны собственного происхождения и жизни своих творцов. Музейная вещь, как живой свидетель, несёт нам, прежде всего, весть о своём сотворении и последующем бытовании, а тем самым о тех, кто её создавал, быть может, в творческих муках и «воспитывал» в атмосфере своего окружения, устремления и труда.

Эти интимные истории передаются не во всеуслышание, а так же доверительно, как мастер-учитель передаёт ученику секреты своего мастерства, знания, добытые личным трудом и открытые ему в свою очередь его учителем. Поэтому, когда речь заходит об образовательных функциях музея, об образовательных музейных технологиях и программах или музейных подходах в сфере образования, мы, на мой взгляд, не должны упускать из виду наставительную роль музея, исходно и внутренне ему присущую. При этом хочется обратить внимание на то, что указываемое здесь наставничество не в коем случае не является наставничеством обезличенным, ведущим к пресловутой образованщине. Как раз напротив, при правильном, так сказать, употреблении музей способен осуществлять наставительные функции в наиболее чистом и продуктивном их варианте, а именно: через мобилизацию внутренних познавательных и творческих ресурсов личности, когда знание и умение рождается как бы изнутри. Как известно, это «как бы» является главным в искусстве каждого настоящего педагога, учителя, наставника. Это - старая истина о том, что дверь может быть открыта, надо только (!) уметь в неё постучаться. Ибо в реальности не бывает иного обретения, кроме обретения собственным трудом.

Таким образом, активизация собственного познавательного и творческого потенциала посетителя является важнейшей задачей настоящего музея. В идеале это – самопознание, самоусовершенствование и преображение жизни. Именно так и определял главную предельную задачу Музея Н.К. Рерих, стремившийся возвратить Музею его исконное понимание Союза и Обители Муз всех родов человеческого творчества. Именно на этом пути стимулирования индивидуального совершенствования и творческого служения общему благу видел он главные задачи и перспективы музейного строительства. Несомненно, это – просвещенческий идеал и, одновременно, реальная цель деятельности Музея.

Переходя, таким образом, от понимания Музея как института сохранения социальной памяти к пониманию его как института социально образовательного и социально преобразующего, мы вплотную подходим к интерпретации музейной системы социума как своего рода компенсаторного механизма социального метемпсихоза. За неимением достаточного времени я ограничусь здесь лишь этим тезисом и указанием на наличие целого ряда интересных историко- и геокультурных соображений, связанных с общими чертами пифагорейско-платонического и индуистско-буддийско-даосского миросозерцания, а также современными подходами в том числе в области так называемой трансперсональной психологии. В этой связи представляется продуктивным рассмотрение музея как аполлинического пространства творческого служения и жертвы, где жертвенным выступает сохраняемое и экспонируемое, иными словами, плоды творческого гения. Возникающая таким образом музейная коммуникация предстаёт перед нами как литургия и последующая трапеза с вкушением жертвенного, т.е. созерцанием творческих даров, пресуществлённых интимностью проникновения в тайну их творения. Несомненно, это своеобразная, возможно, эволюционно неизбежная компенсация за секуляризацию, а точнее десакрализацию человеческого бытия, потерю чувства сопричастности с вечностью. И – восстановление этой сопричастности, пожалуй, в самой чистой и демократической форме.

В заключение хотелось бы упомянуть ещё об одной очень важной теме – о музейности и музеефикации в науке, - что могло бы стать предметом будущих обсуждений. В качестве опытной базы можно было бы предложить музеефикаторские подходы, практиковавшиеся в Гималайском исследовательском институте «Урусвати» - Северо-индийском филиале Нью-Йоркского музея Рериха.

Eye просмотров: 100