Логотип
Размер шрифта:
Шрифт:
Цвет:
Изображения:
05.12.2009

Записки в Сабвее или хадж на острова поселенцев

ЗАПИСКИ В САБВЕЕ ИЛИ ХАДЖ НА ОСТРОВА ПОСЕЛЕНЦЕВ

НИК (NYC – нью-йорк-сити) – мальчик, рожденный свободной Никой Самофракийской. Живой организм, разросшийся до макрокосмоса, пухнет как на дрожжах. Что характерно - его кожа сплошь в карманах, и люди переползают из одного в другой. Качество жизни поставлено в прямую зависимость от того, в какой карман попадешь. Из оного не вылезешь, а иные дырявые: выпадешь – прямиком в Океан Атлантический… Зеркальные конструкции выскребают небо, передавая солнечных зайчиков по рукам. Редкий турист не пропадет в лабиринте международного гастронома. Эдакий, на грани виртуальности, экран непрестанно транслирует панораму драм человеческих судеб и цивилизаций, он пестрит и манит, не оставляя ни единого сомнения в том, что необходимо жить только сегодняшним днем.

Главное, что нужно усвоить, Нью-Йорк – это не Америка! Тезис безусловен, он как брэнд протестирован, марка гарантирует качество, подтвержденное ни одним поколением иммигрантов. В Нью-Йорке жизнь измеряется сторонами света. Здесь есть свои западные, восточные, свои северные и южные жители – как Земной шар в миниатюре. Не зря город называют «Большим Яблоком». Нью-Йорк расположен на островах (дольках), океан выбрасывает на их берега все новые и новые волны иммигрантов. Одни поколения иммигрантов сменяют другие, здесь все ассимилируется и дает видимые всходы и щедрые плоды. И только чистого разума ради в этом городе действует особенная логика шахмат. Город все время думает.

Играют ли масоны в шахматы

Манхеттен, центральный и самый престижный район Нью-Йорка, главный из островов, на которых расположен город, первоначально и представлял собой Нью-Йорк-Сити, именно здесь осели первые поселенцы. Главная идея композиции города проявилась в шахматной организации территории. Строго перпендикулярно соотносятся линии – город поделен улицами и авеню, которые составляют четкую сетку. Побочная тема – диагональ Бродвея, ломает идеальную организацию и символизирует свободу, свободу передвижения и действия. Эта идея выражается в том, что на большинстве улиц и авеню движение одностороннее (улицы расходятся в четыре стороны света), а на Бродвее – двустороннее. Именно Бродвей, «широкая река», вмещающая в себя два противоположных потока, - культурный центр города, здесь «испокон веков» рождались и взаимодействовали разные течения искусства.

Что касается идеальной системы организации, то «шахматный принцип» сохранился на многих уровнях, и правила усложняются. Фигуры выстраиваются и ходят, как им положено. Свои правила налагаются на пешек, свои – на королевскую свиту, свои – на короля и королеву. Вертикальная перспектива выстраивает пирамиды. Низам достается зловонье подземки, а верхам – только сплошные рассветы и закаты на крышах небоскребов. При этом положение каждого может измениться 1000 раз. Но изначально задаются условия – фигура либо черной, либо белой масти, поле тоже делится на белое и черное, но фигура может выбирать клетку. Демократия проявляется в том, что даже если фигура черная, то ей вовсе не обязательно всегда находится на черной клетке поля, в черном квадрате. Стоит только сделать шаг, чтобы оказаться на белом фоне. Насколько этот выбор свободен, а не продиктован волей какого-то невидимого игрока, для фигур остается загадкой.

За счет перпендикулярной сетки улиц и строгих вертикалей небоскребов, сочетающих бетон, сталь и стекло, достигается особый пространственный эффект - зеркальности и бесконечности. Зеркальность стекла создает зрительное ощущение лабиринта внутренних ходов, формы повторяются, искривляясь и получая продолжение. А улицы на горизонте не упираются в тупик, не поворачивают никуда, но повисают в воздухе, они растворяются на линии горизонта, тем самым ее приближая. Кажется, что до горизонта не более десяти кварталов в любой конец света, куда ни глянь.

Если Нью-Йорк - город масонов, символом которых является статуя Свободы, то при таком обилии символики (о котором говорят иммигранты) возникает вопрос, играют ли масоны в шахматы. А если играют, то насколько эта игра является для них знаковой и определяющей. Ведь здесь через одного – чернокожий, и даже Манхеттен поделен. Игра в «белый-черный» не такая уж детская, и унесла немало жизней. В этом контексте Гарлем – памятник шахматам, символ битвы белых и черных.

Яблоко

При строгой организации Нью-Йорк, тем не менее и прежде всего, «город контрастов». Разметка участков проводилась не только по социальной, но, в основном, по национальной принадлежности. Грубо говоря, в этом городе у каждого народа своя «зона». В Манхеттене есть район Маленькая Италия, Китайский квартал, черный Гарлем, большинство жителей Бронкса – выходцы из Латинской Америки и мексиканцы. Бруклин известен мусульманскими кварталами, выходцы из России еврейского происхождения предпочитают Брайтон Бич, где все «свои» и слышна исключительно русская речь с одесским прононсом.

Культовые достопримечательности Нью-Йорка, основные места «сайт-сиинг» – Эмпайр Стейт Билдинг, мемориал Торгового центра, Бродвей, Статуя Свободы, Метрополитен опера и Метрополитен музей, Центральный парк, Бруклинский мост, с которого особенно хорош вид на город в вечернее время, Гуггенхайм, Еврейский музей и Собор Святого Патрика на Пятой Авеню, Рокфеллеровский центр, Сохо, Чайна-таун (Китайский квартал), Гарлем, Площадь Вашингтона... Это ориентиры, по которым турист осваивает незнакомое ему пространство. Ведь когда, наконец, узнаешь пункты, знакомые по открыткам и путеводителям, ощущаешь нечаянную радость и осознание выполненного долга. Однако для полноты картины стоит в этот город хотя бы немного погрузиться и лучше всего – с головой, чтобы получить импульс для стремительного взлета ввысь.

На Уолл-стрит в квартале Всемирного Торгового Центра, обитают люди в черном. Эти черные фигуры ежедневно снуют из стороны в сторону, быстро и однообразно, являя собой часть декора Манхеттена. От башней-близнецов осталось мемориальное пепелище, навевающее не столько благоговенье, сколько чувство горькой пустоты. На площади нет ничего, пустырь, а Близнецы навеки вошли в историю. В памяти очевидцев событий 11 сентября они запечатлены фотографично и почти тактильно - запах и вкус взрыва, крики чаек, сирены «скорой помощи», белый как снег пепел… «Близнецы» могли бы стать сюжетом для фантаста вроде Брэдбери, бестселлером, сумей только Брэдбери предвидеть всемирную катастрофу. Он бы охотно оформил символ гибели цивилизации в виде щупалец замка-гиганта, изнутри которого вырвался страшный змей, поглотивший тысячи невинных душ.

Что остается за кадром

В Нью-Йорке живут и уживаются все народы, все этносы, представители всех профессий, социальных и культурных слоев, всех меньшинств и группировок. Люди здесь не стыдятся своего несовершенства. Сумасшествие никого не гнетет. Многие проводят свою жизнь с гордостью, вальяжно и размеренно, но подавляющее большинство горожан характеризует одна уникальная черта – быстрое движение, бег. Это не привычная для человечества суета, не бег на месте, а именно целеустремленное движение, как у муравьев. Отсюда и высокая продолжительность жизни. Бегают муравьи-нью-йоркцы повсеместно, фигурально и буквально. По Центральному парку, как правило, бегают партиями. Создается впечатление, что существуют различные кланы бегунов. Особенно симпатичные бегуны встречаются на набережной Гудзона со стороны Вест Сайда, в Аптауне, настоящей гоночной трассе. Бегуны красуются друг перед другом разными фасонами шорт и футболок. А некоторые предпочитают лететь на роликах. У берега на якоре пришвартованы частные яхты. По вечерам, после трудового дня, многие приходят сюда посидеть на скамеечке и насладиться оригинальной перкуссией металлических мачт, колышущихся на ветру.

Для этого города характерна терпимость и при этом необычайная свобода нравов и слова. Многие крупные диаспоры в определенные дни национальных праздников, памятных дат и культовых событий, оккупируют целые кварталы Манхеттена, где проводят мирные демонстрации, карнавальные шествия и организуют ярмарочную торговлю. Так, ежегодно летом отмечается День Взятия Бастилии, торжество французской нации, весной – исконно ирландский праздник - день Святого Патрика, а также День Независимости Израиля. Особенно примечателен парад пуэрториканцев. В самом центре Манхеттена перекрываются улицы, от Центрального парка на Вест Сайд, и слышна только испанская речь. В индивидуальном порядке ни проехать, ни пройти, все - в полицейском оцеплении. Толпа выкрикивает пуэрториканские лозунги, машет флагами и рубашками, веселясь и распевая патриотические песни.

Рузвельт Айланд

Одним из мало известных туристам районов Нью-Йорка, является небольшой остров Рузвельта. Попасть на Рузвельт Айланд можно либо вплавь, либо на метро. Но самый приятный способ – перелететь с Манхеттена на воздушном трамвае. На Рузвельт Айланд сохранился дом первого губернатора о-ва, который был английским наместником. Это, пожалуй, единственная местная достопримечательность, ведь американская история на редкость коротка. С трамвая можно было бы всю ее объять взором, однако маршрут не далек, туда – тупик, сюда - тупик, в любом конце – тупик… Когда летишь на воздушном трамвае с одного Айланда на другой - с Манхеттена на Рузвельт - то замечаешь парковки машин, устроенные на крышах некоторых высотных зданий. Ничего особенного, но их неподвижность указывает на тщету всякого движения под солнцем. Туда-сюда трамвайчик катит, а кругом – говорящие рекламы. На воздушном трамвае в «священный лес» (упираешься в огромный брандмауэр «Hollywood») – ночная дорога прямо на гигантскую расписанную стену, аж поджилки дрожат. На ветру трамвай раскачивается. При несчастном случае непременно уйдешь под воду на самое дно.

Самоуверенный чернокожий, у которого есть membership в Метрополитене, случайный знакомый из Центрального Парка, уверяет, что Рузвельт Айланд был создан как эксперимент для соединения различных общностей людей в одном микрорайоне. Здесь есть госпиталь, дома для инвалидов, много жилья для пенсионеров по соседству с элитными домами для ООНовских работников. Все они встречаются в автобусах, курсирующих от трамвайной станции до жилых кварталов. Подобный опыт сожительства необходим для социологических и психологических исследований. «Всем руководит статистика, даже передвижением масс».

…Пахнет горячим океаном. Рыбаки вылавливают вареную рыбу и выбрасывают обратно из жалости к рыбьей душе. Ноги от жары тоже пахнут, несмотря на удобную обувь. Приходится смиряться. Расставляешь приоритеты – в данном случае гораздо важнее, чтобы душа не смердела, а летала на воздушном трамвае, растворяясь в огнях. Такое ощущение, что каждую ночь в Нью-Йорке отмечается Новый Год, весь город убран как новогодняя елка, а у рыб, видать, каждый день отмечается второе, третье, десятое и т.д рождение.

И на камнях растут деревья

Приятно посидеть, сложив ноги по-турецки, на 5 Ave, у фонтана, и помедитировать. Сюда иногда захаживает человек с удавом на руках и попугаем на плече. Этот человек может все, абсолютно все, но с одним исключением – это «все» не должно выходить за рамки 42 Street. Удав обвивает его тело, сладострастно целует в огрубевшую шею, он олицетворяет порок, а попугай читает рекламу и находит в ней смысл, сокрытый между строк.

Особенно ценно послевкусие, когда, сидя на гладком шлифованном граните, слушаешь бьющий в сотню струй фонтан и наблюдаешь за пузырьками воздуха, прыгающими по волнам сизой воды, выгодно подсвеченной круглыми плоскими лампами. Если желудочно-кишечный тракт подсвечивать, будет ли наблюдателю так же интересно, как в сумеречном городе, преображенном паутиной электричества?.. Зелень, растущая на крышах небоскребов, превращается в новогодние елки, только без Деда Мороза. В Нью-Йорке поражает обилие зелени. И на камнях растут деревья.

Говорят, что аборигенов-индейцев здесь, в Америке, уплотнили белые пришельцы. Часто слышишь подобные высказывания: «что собственно эти белые привнесли в местную культуру? - построили стадион для бейсбола, понаставили домов с кондиционерами, заменили свежий воздух на искусственный, настоящую воду – на содовую и имена стали давать друг другу нечеловеческие. Они рисуют комиксы, превращая мир в мульти-анимацию. В этом есть доля правды. Бедные, бедные индейцы! Благо, создали эти белые великий мульти-Музей, в котором обитают Музы. Музы и индейцы чрезвычайно друг друга дополняют, одни составляют андеграунд, а другие – апграунд, как топ-модели, живущие на руфе. По середине – белая сливочная прослойка. Получается слоеный пирог – от метрополитЕна (сабвея) до метропОлитена (Дома Муз).

Аутсайдеры

Брайтон. Бронкс. Квинз. Манхеттен. Рузвельт Айленд… А за чертой оседлости – Европа, Россия и весь Восток… Все мы за чертой оседлости на последнем издыхании, даже здесь, даже прибегнув к политическому убежищу, мы все изгои, сами себя из собственного сердца изгнали. Мерзнем на пляже после захода солнца, чтобы назавтра снова согреться. Но в Нью-Йорке всегда можно поднять температуру тела.

Те, кого по жизни мучает ориенталистская тяга, зуд, тоска по Востоку и приключениям, излечиваются в Нью-Йорке различными средствами. Китайский дворик Метрополитен Музея – одно из таких средств. Вспомним «Тигра и крадущегося дракона», самые существенные сцены этого блок-бастера снимались именно в Доме Муз, в этом дворике.

Нью-Йорк – город постоянного паломничества и новых удивительных встреч. Так, на пути паломничества, обычным утром встречаешься с неким журналистом Луисом Вернером, он угощает кофе с белым шоколадом, без спроса, и рассказывает про Мавританию. Нью-Йорк оказывается ни причем. Там в его нью-йоркской Мавритании живут одаренные интеллектуалы, не дикари, а потомственные библиотекари. Белые туда пока еще не добрались, песок не пускает. «Жил да был в Нуакчотте некто, - повествует Вернер, - который в один прекрасный день отправился на паломничество в Мекку, но завяз в песках на полпути, подвизался продавать верблюдов и пристал к каравану, а потом страшно разбогател, так и не доехав до Мекки. Этот некто, ясное дело, мавр, не был озабочен священной целью путешествия, он ее смело продал за горы шоколада, продал, купил, снова продал. На том и жизнь построил». Между прочим, Вернер поясняет: «Нью-Йорк – наша Мекка, вне зависимости от вероисповедания. Тот, кто сюда добрался, заслуживает сертификата достойного религиозного деятеля. Стеклянных кааб здесь видимо-невидимо, жизни не хватит, чтобы обойти их кругами и зигзагами».

Китайщина

В Китайский квартал обычно приезжают за свежими морскими продуктами. Здесь так много народу с явным преобладанием китайцев, и такая палитра запахов, жидкости благоухают из открытых лавок и в реках под ногами, что просто наслаждение просто от бесцельной прогулки сложно получить. Главное достижение китайцев – дешевый и очень комфортабельный междугородний транспорт. От Нью-Йорк до Бостона или до Вашингтона можно доехать за 10-15 долларов. Добрые китайцы предлагают отъезжающим ледяной зеленый чай только что из морозильника. Здесь открывается китайская панорама Нью-Йорка, совсем иной ракурс, наиболее благоприятный для вдохновения молодых поэтов. На голову статуированного китайского генерала посреди площади в Китай-городе чванливая птица делает каку. Стоит чуть отъехать от центра, попадаешь на зады города. На заводской окраине Нью-Йорка вовсю чадят трубы. В прямом смысле задница Нью-Йорка выплевывает в атмосферу отходы цивилизованных горожан, вся цивилизованность которых сводится к соблюдению правил социума. Этот город до того пестрый, что теряешься, где ад, а где рай, и каких оттенков больше.

Как бы ни была тяжела палитра красок, однако именно монотонность разрушает мозг. Монотонный город – не волчок, не пробуждает, поэтому любому, кто хоть раз побывал в НИКе, хочется снова вернуться на Summer Stage («Летнюю сцену» в Центральном парке), чтобы эта сцена мимолетного лета всегда была в зоне досягаемости, даже осенью, в беспросветном питерском болоте.

Парки

Существует особый парковый мир, в котором цветет и благоухает совершенно ни на что не похожая парковая жизнь. Парк от парка отличается разительно, и у каждого парка есть свое лицо. Клойстерс, куда американцы вывезли из Европы целиком каменный средневековый монастырь с монастырской стеной и внутренними двориками-клюатрами, заросшими грушевыми садами, Парк Вест Сайда, парк Ривердейла, где жил знаменитый дирижер прошлого столетия Тосканини, Ботанический сад в Бронксе, который пользуется особенной популярностью у детей благодаря игрушечной железной дороге… 
По вечерам в Клойстерском парке – Форт Тайрон - появляются таинственные, тене-образные, тихие, бесшумные гомосеки. Как творения ночи неожиданно выплывают, невесть откуда… Там есть чудесный ресторан, где на подоконниках подсолнухи расставлены в высокие алюминиевые ведерца, а пиром заправляет повар в фартуке, запачканном красным вареньем. Повар обыкновенно уверяет посетителей, что это не кровь, и, стесняясь, мнет свой фартук. Краснеет и прячется, а потом неожиданно выносит истинный шедевр кулинарного мастерства. Он большой и походка у него огромной важной кошки. А к народу его приближает бейсбольная кепка… В Клойстерском парке много ночных обитателей, стариков и старушек, нищих и бездомных, которые нашли приют среди лесных жителей, цикад, дикой природы и прозрачных гомосеков.

Центральный парк Манхеттена – зеленое сердце город. В этом парке гуляют культурно, здесь летом устраивают бесплатные концерты и спектакли под открытым воздухом Метрополитен Опера и драматические и музыкальные театры, здесь катаются на роликах все, кому ни лень, от мала до велика. Жизнь спокойная и просветленная, потому как народ всегда трезв. Невозможность выпить на улице купленное по предъявлению аж двух ID спиртное вынуждает посещать рестораны… Или открывать бутылку пива, изворачиваясь, заворачивая в салфетку, чтобы никто не заметил, случайно завалявшимся в сумке острым предметом. Такое изредка можно увидеть и где-нибудь в Центральном Парке, там легче всего скрыться от полиции в объятиях кустарника. Но парк спасает местных жителей от депрессии даже без пива, подлечивает лесными запахами-вкусами и тенями. Бегуны к вечеру сгущаются, нарастают, их натиск неизбежен. Скоро бегуны покорят весь мир. Нашествие бегунов ожидается по всей Европе. Бегуны – как наросты, движущиеся полчищами по асфальтированной коже Нью-Йорка. Они таким образом повышают температуру тела… В парке около входа на Park Ave и 77 Street мужичок, высохший до костей, врубает магнитофонную сальсу. А его приятель тем временем занят выкладыванием мандалы из головок лилий, астр, хризантем и роз, подобранных в трэше на углу, около цветочного магазина…Женщина-кошка проезжает на Liberty Line Express. Кто бы хоть глаз на нее положил, а то у нее нескончаемый март…

Long Beach – «длинный пляж»

Миражи в Нью-Йорке: бесплатный Шекспир под открытым небом в театре Центрального парка, теплые уютные фонари, небо большое и вертикальное, висячие сады городских стекляшек… А на пляже Long Beach на вершине песчаной горки стоит стул спасателя-лайфгарда, точь-в-точь как знаменитое «кресло Маленького Принца», словно нарисованное самим Антуаном де Сент-Экзюпери, дети здесь играют в песчаные замки, аппетитно уплетают мороженое и закапывают друг-дружку с головой в песок, а в 9 вечера выплывает со дна океана спелая сливочная луна, волны накатывают на луну барашками, белыми и свободными, как парусина, которую вот-вот распрямят и посвятят в рыцари океанского ордена.

Гудит океан, наступает. Сильный прилив. То ли трамвай занесло, то ли волной смыло. Однако, сидишь на корточках мокрый и весь в песке, как бездомная рыба, выброшенная на берег. Океан бушует, арабы раскуривают кальян, чайки, наглые, воруют вещи – часы, брюки, точно бомжи-лузеры. Погонишься за чайкой, а она еле ноги передвигает, ленивая. Веселые полноватые лайфгарды восседают на песчаных кучах с чувством собственного превосходства над купающимися и загорающими телами. Следы, следы, следы на песке – сплошь агрессивные пальцы и пятки.

 

Сабвей и дети подземелья

В Нью-Йорке – старейшее в мире метро. Сабвей и есть «подземка». Хотя во многих районах метро выходит на улицу, так что станции и пути поднимаются над крышами домов. Но атмосфера все равно царит именно подземки.

Сабвей – корни города, вросшие глубоко под землю, - он выходит наружу звуками и испарениями через люки на тротуарах Манхеттена. Его хриплое дыхание и напряженную дробь не заглушить даже автомобильным моторам и клаксонам. Возвращаясь к шахматной тематике, замечу, что линии метро называются либо буквами, либо цифрами и отличаются по цвету. Шахматное деление поля горизонтально, но Нью-Йорк делится на много уровней по вертикали. Самый высокий уровень, над пентхаузом – водонапорные башни, они словно выкачивают из утробы влагу земли. Водонапорные башни –купола, формирующие городской силуэт.

Бесконечно ожидание поезда, которое вывело бы из себя даже святого. В сабвее время утекает между рельсами вместе с ручьями холодной воды в тоннель. Невольно возненавидишь андеграунд Нью-Йорка, его чрево – сабвей, в котором пахнет кислыми потными ногами. Ползают в нем жадные крысы, оставившие следы от зубов на конфетах, купленных в продуктовой лавке у тощих индусов…

Сабвей работает круглосуточно, но по ночам поезда ходят не чаще, чем раз в час. Здесь выставлены спящие тела бомжей голыми животами кверху, здесь обитают тараканы, крысы, летучие мыши. Медлительность чернокожих делает сабвей клейким, как расплавленная резина. От усталости люди склоняются к разговорам о политике, затем о болезнях, и снова возвращаются к политике.

Еду я на ЯМАЙКУ (станция метро называется Jamaica Stadium). Сижу в холодной букве «F» рядом с плачущей женщиной. Лица не видно, оно настолько заплакано, что сознательно скрыто волосами. А другая женщина в розовом сари не переживает ничуть, что где-то в Дели на красный свет улицу переходит священная корова. Ей достаточно сари и знака касты для полноты само-идентификации. Какое удовольствие сидеть в грязном вагоне в натертых лакированных ботинках и с умным видом играть в тетрис на мобильнике? – это приметы нью-йоркского мачо. Нога на ногу, дешевый одеколон, цыплячий хохолок, узкие губы, самонадеянный взгляд. Ротовая щель лениво движется, склеивая и расклеивая жвачкой зубы, отбеленные стоматологом. В этих краях читать с сигаретой в зубах «Нью-йоркер» - все равно, что открывать Тору, заправляя трубку вирджинским табаком где-нибудь в питерском «Кафе-Марко». Выкурить сигарету – уже целое дело.

В сабвее живет Женщина-Кошка. Ее портреты развешаны на всех станциях. Она не входит в поезда, потому что любит тепло, а кондиционер ее пугает. Зеленый фонарь – индикатор сабвея – круглыми очертаниями имитирует луну. Сколько же лун в этом городе?

Гугенхайм презентовал всему городу, и в том числе, сабвею, на постере белую гипсовую маску. По сути своей, она ничем не отличается от белых летних штанов или белых зубов нью-йоркского мачо, или салфеток, которыми обворачиваешь мокрую бутылку пива в парке. Нет существенной разницы. Но бумажка в клетку, на которой путешественник пишет заметки или стихи, совсем не то, что плиточная кладка на 47-й остановке D-TRAIN. Не только потому что не керамическая, а в силу того что фиксирует 3-D пространство….

Отдых в НИКе

Друзья приглашают на ужин в Сохо или в Маленькую Италию, но тем, у кого еще свежи воспоминания с 11 сентября, предпочтительнее питаться в Мидтауне. Когда мучает голод, дешевые суши в пластиковых упаковках можно всегда отхватить в любом продуктовом магазине, а если посерьезней, да с антуражем, то лучше завернуть на Запад, там есть чудесные пекарни. Есть в Мидтауне отличный магазин сладостей, куда можно просто зайти и наестся до отвала, ничего не заплатив. Пробуй, сколько хочешь, никто не остановит.

Если хочется потанцевать и расслабиться, можно пойти в Таперию (испанский ресторан Taperia Madrid), там особенно вкусны грибочки с чесноком, жареные, правда, не по-мадридски, а по-барселонски. Иногда в Таперию приезжают гастролеры – танцовщики и гитаристы. Кастаньеты отбивают ритм, заводя любое, даже северное сердце. Алые юбки, цветные оборки и каблуки, бровастые брюнеты и длинноносые Карменситы – после нескольких бокалов Сангрии все смешивается в глазах в один пестрый ковер.

Пятница для нью-йоркцев - особый день. Видимо, сказывается влияние восточного менталитета. Но пятницу приходятся музейные концерты. До 9 вечера открыты все музеи города, вход бесплатный. В Метрополитен Музее, в зале античных скульптур гитарист исполняет при свечах барочную музыку, а в холле Гугенхайма и в сквере музея Фрик Коллекции обычно дают неплохой джаз.

Вуди Ален – певец водонапорных башен

Этот город нужно слушать. Можно слышать треск цикад и шум океанского прибоя. Звуки крыш – с верхушки айсберга, когда вся суета остается внизу, - только птицы, самолеты и кондиционеры. Иногда слышно, как тормозит автобус у остановки, иногда ветер взбивает кроны деревьев. В Линкольн Центре танцуют сальсу. А в Центральном парке – пикник и фейерверк по случаю того, что Метрополитен опера дает Травиату. Центральный парк объединяет верхи и низы – мирное урегулирование высот.

Чайковский, как известно, в своих дневниках воспевал чистоту американских туалетов, а Вуди Аллен, кино-певец Нью-Йорка, сумел мифологизировать водонапорные башни. Если Лондон славится своими кэбами, то Манхеттен – водонапорными башнями, венчающими практически каждое здание острова. Вуди Аллен схватил только верхушку и забыл, что вертикаль корнями уходит в подземку.

Eye просмотров: 204